новыми звуками. [/b]
То, что Он представил своим родителям, могло быть рассчитано на очень ограниченный круг слушателей, у которых, при этом, наверняка должны были иметься проблемы с психикой и адекватным восприятием реальности. Тема была изложена в одной тональности, лишь высоты ее менялись, накапливаясь, чтобы затем слиться воедино в одну какофонию.
Но это была лишь маленькая часть, фрагмент чего-то большего, что только зарождалось в Его голове в этот период времени под присмотром Его помощника, о котором должен был знать только Он один. И именно Его помощник подсказывал Ему о долгой предстоящей работе над одним-единственным произведением, которое имело существенный смысл не только в Его жизни. Ведь то, что услышали Его родители, глубоко повлияло на их мышление, сбив их с толку.
Потому что они оба видели в собственном сознании невероятные детализированные образы, переданные звучащей из колонок мелодией, насколько бы грязной та не казалась. И не являлась таковой по факту. Это было единственным элементом, который не мог Его устроить, но с которым Он должен был смириться, понимая всю грязноту звуков, хранимых в этом мире. Он не смог бы очистить их до идеала, не смог бы вложить в них максимум гладкости и ровности просто из-за невозможности сделать это в том Бытие, в котором Он находился с момента своего рождения, и в котором обладал чувствительным слухом. Но Он был доволен тем, что образы, которые ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫТЬ в Его творении, совпадали с теми образами, что предстали перед первыми Его слушателями.
Его помощник передавал Ему эти образы, настраивая Его на необходимый для них лад.
Он и сам видел эти образы, становившиеся все более подробными с каждым новым элементом в Его мелодии.
То был лишь некий сектор огромного полотна, о существовании которого Ему было известно всегда, и который Ему удалось приоткрыть. Постепенно, фрагмент за фрагментом, но в конечном итоге, оно должно было предстать перед людьми в максимальном объеме. Так, кажется, хотел Его помощник, с которым Ему предстояло провести в работе очень много времени. С самого начала своей работы, которая требовала от Него полной сосредоточенности, Он знал, даже чувствовал, что это будет Его с Его же помощником тандем, не терпящий никого постороннего в Его жизни.
Его родители будто попали под какой-то гипноз во время прослушивания первого получившегося кусочка неизбежного большого труда, однозначно удовлетворившего Его.
Его родители оказались посреди залов какого-то дворца с огромными колоннами, с полупрозрачным туманом, стелящимся по земле, и витающим в воздухе над высокими потолками. Некогда это был величественный дворец, впечатлявший своим убранством, стены которого украшали узоры, картины и фрески, сюжет которых сводился к еще большей величественной древности, от которой кроме воспоминаний и руин больше ничего не осталось. Будто потомки некоей цивилизации добрались, наконец, до колыбели своего существования, чтобы застать опустение и щемящую в груди ностальгию по былому могуществу, что касалось каких-то мифических существ, но не убогого человечества. Там, в полуразрушенных залах, скрытых серым туманом, на них так и наваливалось нечто потустороннее, голос которого еще раздавался повсюду, будто сохраненный туманом специально для них.
Голос доносился прямо из него, казалось, исполнявшего функцию некоего портала в иное пространство, сейчас открытого для гостей, оказавшихся в дворцовых стенах.
Туман вел их, и они чувствовали, что им не нужно двигать погруженными по колено в него ногами, чтобы делать все новые шаги в поисках верного направления.
Все залы дворца казались одинаковыми по отношению друг к другу.
Но постепенно его гости замечали все новые изменения и визуальные дополнения, отличавшие новое пространство от старого. Будто все ближе и ближе были они от истины, ожидавшей их в конце своего путешествия по руинам, и чем ближе становилась Истина, тем все новые подробности ее открывались для них, и нельзя было уйти от этих подробностей, заставлявших гостей дворца обращать на них внимание.
Они были последними потомками когда-то скрывшегося по ту сторону серого тумана народа, будто обретшего особые знания, что позволили ему подняться на новую ступень своего осознания в Бытие. Народ этот не канул в Лету, лишь перешел из одного состояния в другое, оставив после себя в этом мире маленькое напоминание о себе, которому не суждено было оставаться долго здесь.
Что же касается тумана, который мог бы перенести гостей руин дворца подобно порталу в иное Бытие, то он пока что передавал необходимое им чувство уверенности в том, что находилось по ту его сторону. Как будто мужчина и женщина, оказавшиеся в этих руинах, могли со стопроцентной уверенностью сказать, что ожидало их там. И в первую очередь, то было яркое солнце, которое когда-то ласкало дворец с раннего утра и до позднего вечера, так необходимое ему для продления его существования. Все оттенки солнца – от золотого блеска до бордовой агонии – окрашивали то, что скрывал туман, не желавший пока что исполнить свое предназначение для оказавшихся во дворце гостей. Этот солнечный свет так и стремился вырваться из самых его глубин и залить собой остатки дворца, представив мужчине и женщине дыхание (атмосферу) нового Бытия.
Это было завораживающее впечатление для обоих людей, впервые услышавших столь непривычную для их ушей музыку. И, наверное, они даже не слышали ни единой ноты, ни единого звука ее, накрытые переданными ею образами, невероятно сильными, сильными настолько, что последние буквально отняли у каждого из них часть воспоминаний о том, что им удалось услышать.
Его мотив заставил обоих родителей выставить одобрительную оценку Его трехмесячному труду.
-Классно, - выказал восхищение отец.
-Здорово, - вторила ему мать.
Все те минуты, что Его мелодия наполняла комнату, Его помощник кружил вокруг них, не позволяя ни отцу, ни матери даже попытаться вырваться из этого транса.
Но то были всего лишь Его отец с матерью, и пока у Него не было в планах делиться с кем-либо своим трудом, только начавшимся. Он должен был представить на суд людям ВСЕ полотнище, существовавшее с начала этого мира, но сокрытое от людских глаз какой-то особой незримой пленкой, и дожидавшееся своего дня и часа.
С другой же стороны Его помощник подначивал уже сейчас пустить зачаровавшую первых слушателей мелодию в массы. Так даже было еще удобнее – чтобы люди сами требовали от Него продолжения и завершения этой удивительной музыкальной темы, которую Он так хотел донести.
Ему нужны были еще оценки.
И поэтому Он разрешил родителям сохранить Его музыку у каждого из них в памяти телефона. Риск провалиться перед другими слушателями, конечно, был большим. Но Он не должен был бояться. Все, что Ему требовалось после трех месяцев каждодневной записи – пауза для подготовки следующего фрагмента. Пауза длиной в год, или два, возможно, даже три. Каким бы не выйдет результат первой Его работы – Он не остановится, и продолжит.
Всего несколько месяцев потребовалось для того, чтобы Его музыка завоевала город и заставила каждого ее услышавшего испытать все то, что Он хотел передать в каждом инструменте ее, в каждой ноте. И здесь не должно было быть ничего от себя, ну вроде того, что каждый воспринимает в силу своего воображения (которым никто не обделен с рождения). Он записал вполне четкую, вполне определенную информацию, которую нельзя было воспринимать по-своему. Он не хотел, чтобы кто-то воспринимал записанное Им послание по-своему. Он представлял то, о чем, казалось, знал еще до появления себя в этом мире.
С детства Он слушал все, что было Ему доступно.
И это все и подсказывало Ему правильность направления, которое Он установил для остальных, кто хотел бы услышать Его голос. Это все, видимо, должно было быть воспринято Им для понимания того, что Он намеревался передать в качестве своего послания, будто оставленное специально для Него с Его слухом, не слишком подготовленным к восприятию загрязненности звуковых колебаний, характерных для мира, где Он появился на свет. Чувствовал ли Он себя гостем здесь?
А если чувствовал, знал ли Он о существовании других полотен, представляющих другие мироздания?
Знал ли Он о существовании других мирозданий?
Пусть кто-то усмехнется, мол, блядь, ебучее мессианство.
Мессианство придумано людьми и для людей. Нет в мессианстве ничего полезного, ничего положительного, ничего добродетельного. И в том и заключается самая его подлость – заставить верить в пользу его, в положительность, в добродетель.
На том полотне, что мог видеть Он, не было ни добродетели, ни подлости. Он не хотел, чтобы кто-то увидел что-либо одно из двух. Он и сам не очень-то был уверен в том, что видел только лишь добрый свет и мрачную тьму, от которой кровь леденеет в жилах.
И возможно, что несовершенность звуков в окружающем Его мире, их грязь, которую Он просто не мог не слышать, и защищали Его от этого выбора в одну сторону.
Он обрел популярность в городе, и популярность удовлетворяла Его самолюбие. Он был еще юнцом, Он был молод, и не осознавал еще весь смысл популярности, ставшей результатом взаимодействия Его со своим помощником, просто делавшем свое дело. Он вообще, казалось, не замечал своего помощника, направлявшего Его в написании мелодий. И можно даже сказать, что это помощник выбрал Его тело для музыки: для сбора звуков и нот с последующим их соединением друг с другом в качестве некоего заклинания, овладевающего сознанием и воображением слушателей. И слух Его, наверное, был не Его собственным, полученным с рождения.
Полотно же, что Он намеревался раскрыть в своих (?) мелодиях, должно было состоять из четырех частей, и Он был уверен в том, что именно из четырех. И каждая следующая часть его словно сама собой стремилась превзойти предыдущую в несколько раз. Это означало неизбежное увеличение каждого последующего фрагмента Его общего труда по продолжительности звучания для более тщательной передачи все новых элементов того общего образа, что Он хотел донести.
Где-то на интуитивном уровне Он предчувствовал, что Ему было отведено не так уж и много времени для завершения своей работы.
Где-то на интуитивном уровне Он предчувствовал собственную смерть не в старости, и даже не в полном расцвете сил, но намного раньше.
Он не жаловался на собственное здоровье.
Он пришел в этот мир ненадолго. Вроде как некий чужак, зашедший в комнату для того, чтобы оглядеться и за короткий отрезок времени проникнуться ее атмосферой, сделав соответствующий про себя вывод, и уйти, как говориться, с концами.
[b]На запись и обработку нового материала Он потратил уже семь
