же я не могу сказать, почему и для чего я слышу то, что есть в тебе, что я должен понять, какие должен сделать выводы. Я могу лишь предположить, что это связано с тем, во что я верил и продолжаю верить даже сейчас. А кроме того, как ты можешь сам убедиться, настоящая музыка, та, которая подлинная, от сердца, в корне отличается от всех этих повсеместных нечленораздельных звуков, которые рождаются в головах так называемых талантов. Даже будь они трижды гении. А Люба может слышать музыку тебя? – вдруг спросил дед.[/b]
-Не знаю, - честно пожал плечами Он, - Мы еще ни разу не говорили на эту тему. Может она что-то и слышит, но пока что молчит.
-Угу, - кивнул головой старик, - Со своей стороны я не хочу, чтобы ты пошел на попятную и как-то сбежал накануне свадьбы. В конце концов, это не по-мужски. Пусть Люба насладится этими прекрасными для нее моментами в полной мере. Не лишай ее праздника. Как бы тебе не было неприятно или что-то подобное, что я не могу выразить на твоем языке, позволь ей пройти через это. Что касается дальнейшего твоего пути, я попытаюсь познакомить тебя с одним человеком. Думаю, он предоставит тебе шанс насладиться твоей же музыкой как можно более полно.
-Это как?
-Существенную часть времени этот человек проводит в разъездах. Степи, тайга, горы, озера – это его прирожденная страсть. Он и рыбак, и охотник, и просто турист, ищущий впечатлений, которые, между тем, положительно влияют на его мозги и на крепость духа. Не имеет значения сфера его деятельности, но поддерживаем друг с другом связь. Я уверен в том, что тебе это знакомство будет полезно.
Он уже начал понимать, в чем могла и должна была заключаться данная польза.
-Этот человек такой же как и ты, - не стал продолжать интригу старик, будто прочитал Его уверенность, - Он старше тебя всего лет на десять, женат, имеет двоих детей. Однако, как ты уже наверняка понял, семья стоит для него на втором месте.
Степи, тайга, горы, озера – Его воображение передало самые простые визуальные образы, возникающие сами собой при каждом упоминании о вышеуказанных ландшафтах, виденных Им вживую (в ЭТОМ Бытие) только на картинках и в СМИ, в том числе, в Интернете. И одно только лишь упоминание о них, будто переносило Его в соответствующие географические условия.
Больше всего Он любил горы, где никогда не был ни разу (не в этой жизни), но куда про себя хотел съездить помимо моря с кристально чистой водой, не испоганенной человеческим присутствием. Он будто кружил вокруг них и над ними, непременно появлявшихся на пустынных полях и лугах за пределами города, мимо которых проезжал на машине в основное рабочее время, не связанное с престарелым инвалидом. Горные вершины и хребты сами собой возникали в воздухе так, словно плохо спрятанные в пространстве объекты, как будто доказывая голограмму неба и земли, соприкасающихся друг с другом где-то вдалеке, за кромкой леса или по ту сторону очередной деревни.
Это было максимально трепетное состояние Его тела, достаточно хрупкого или слишком тонкого, которое наверняка не могло сохранить Его в случае Его попытки вырваться на свободу, чтобы умчаться в этот миг даже не вдаль, но куда-то ввысь. Далеко-далеко, далеко максимально, так далеко, чтобы все существующее там внизу уменьшилось до размеров возможного атома, даже еще мельче, вообще не имеющего никакого значения. Его воображение дорисовывало горы против воли его тела в эти мгновения указывая тому, кто являлся его подлинным повелителем, указывая на временность, пусть и неприятную для Него.
Образ Его, стоявшего на самой макушке величественного исполина, пронзавшего слои облаков, тянущегося прямо сквозь солнце, земная твердь в самом низу которого представляла собой мутный бледный фон, лишенный четких форм и размеров, пробивался откуда-то из самой глубины Его. Он стоял на самой вершине, казавшейся тонкой иглой, готовой пронзить Его ногу, на которой Он стоял, в то время как другая нога просто болталась в воздухе. И под ногой, упиравшейся в узкий горный шпиль, не было никакой снежной шапки. Вместо нее твердый бездушный камень.
И еще ветер.
Ветер, совершенно беспомощный против Него, против Его силы быть независимым от реальности. Против Его естества, сквозь которое ветер проносился практически беспрепятственно.
И Он срывался подобно сухому листу с древесной ветки.
И Он не устремлялся на самое дно, повинуясь силе физического притяжения.
И Он не устремлялся по ветру, гнавшему за собой все, что могло быть гонимым его волей.
-Я собираюсь в горы в следующем месяце, - сообщил человек, с которым старик, как и обещал, познакомил Его месяца через полтора после Его свадьбы с Любой.
Человек этот как две капли воды был похож на Него внешне. Не просто как две капли воды похож на Него.
Он сразу понял, кто был перед Ним. Ведь врачи сказали, что у Него с Любой будет двойня. И разницы в десять лет между Ним и этим человеком не было практически никакой.
Да, дед представил Ему Его самого.
-Как такое возможно? – только вопрошал Он, не в силах отвести взгляда от своего двойника, физическое тело которого постарело всего-то лет на десять, хотя визуально Он не видел никаких отличий от своего оригинала.
-Такие как ты - вне времени, - без труда объяснил дед, - Ты же понимаешь. Время и пространство для вас – бессмыслица. Считай, что прошло десять лет со дня твоей свадьбы.
-Как Вам это удалось? – недоумевал Он, - Кто Вы такой, нахрен, есть?
-Давай так, я всего лишь слушатель тебя, - неторопливо и совершенно спокойно ответствовал дед, - Ты позволил мне сделать то, свидетелем чего ты сейчас являешься. Я не могу объяснить, как именно я сделал это. Для меня это такая же загадка. Но в основе этого явления лежит та музыка, что неустанно играет в тебе. Она играет даже сейчас.
-То есть в следующем месяце в горы отправлюсь я, - наконец начал соображать Он, понимая, что не добьется более конкретных ответов и все, что ему оставалось – признать факт того, что с ним сейчас происходило.
Он не должен был удивляться этому. И можно так сказать, что Его удивление продолжалось совсем короткое время, будто Он изначально либо был готов к чему-то такому, либо уже знал, что именно должно было произойти, о чем дед негласно сказал Ему.
Нам самом же деле, не было никакого двойника, не было никакого эффекта прошедших десяти лет.
И Он чувствовал голос старика где-то внутри себя. Он чувствовал нечто инородное внутри себя, вдруг открывшееся перед Ним, представшее перед Ним целиком. И это нечто как будто было частью Его физической плоти, ожидавшее лишь своего времени и часа, либо же было постепенно сформировано Им самим для Него же.
Казалось, что Он мог расшифровать смысл той Совершенной музыки, игравшей в Его снах. Казалось, что дед был физическим воплощением ее здесь и сейчас.
-Да, ты отправишься в небольшой отпуск от физического Бытия, - ровным негромким голосом подтвердил старик, - В горы. Где-то на две-три недели. Один. Чтобы не было никого, кто мог бы тебя отвлечь от них.
-Боюсь, я столько не зарабатываю, чтобы мотаться по таким злачным местам, - попытался улыбнуться Он.
-Деньги – не проблема, - сразу осадил все Его сомнения дед, - Я могу помочь тебе с деньгами.
И вот горы открылись Ему той же ночью. Величественные, высоченные, достигавшие, казалось, космического пространства, откуда Ему открывалось все пространство Вселенной, оказавшейся, вдруг совсем ничтожной.
И таких ничтожеств было бесконечное множество.
Они, казалось, составляли структуру нот и звуков, представлявших собой это музыкальное Совершенство. Горы позволяли Ему проникать куда-то вглубь звучания, с вершин которых Он мог добраться до любой микроскопической точки, именуемой пространством и временем, оставаясь при этом где-то вдалеке, или же проносясь сквозь пространство и время. Благодаря возможностям и бесконечности горных вершин, Он мог видеть каждого Творца, которых было очень и очень много. Музыка формировала перед ним людские образы, целую мешанину их, которые оставались для Него бесформенной массой из-за той скорости, на которой Он проносился от начала до самого финала каждой мелодии.
И где-то среди этих исполинов, пронзающих небо откуда-то из темной Бездны, навсегда затвердевших щупалец невероятных размеров монстра где-нибудь на самом дне ее, пытающегося уцепиться ими за такую же бездну, Он мог наблюдать безмятежные глаза озер. Водные глади их были подобны идеальным зеркалам, в которых отражались закаты и восходы солнц, и практически не поддавались ветрам, наверняка кружившим над ними, касавшимся и ласкавшим их.
Он тоже кружил над водой, нырял на самое дно, даже проходил насквозь, практически не оставляя следа своего пребывания и прикосновения.
Он не просто кружил и мчался вокруг и среди бесчисленных горных пиков без возможности остановки хотя бы на мгновенье.
Он играл.
По крайней мере, все это было слишком похоже на заводную игру, устроенную музыкой Совершенства. Он находился в постоянном движении, неограниченный никакими условиями. ОН ПРОСТО БЫЛ. Того требовала сложная и одновременно простая музыка, позволявшая Ему просто быть и двигаться во всех направлениях сразу.
Музыка позволяла Ему увидеть и степи.
Это как в одной старинной загадке – один ковер – ворсовый, другой ковер – безворсовый. Степь и небо – ответ.
Когда Он впервые услышал эту загадку и ответ на нее, а это случилось во время просмотра одного из выпусков «Что? Где? Когда?», что-то шевельнулось внутри Его тела. Оно как-то приятно воодушевило Его, Он был классно впечатлен как самой загадкой (как было сказано, старинной казахской), так и ответом на нее, абсолютно логичным, по Его собственному мнению. Мол, ну что еще казах мог видеть в своей жизни много лет назад: только небо и степь. Этот вопрос, между прочим, остался для Него самым лучшим из всех, что задавались в клубе знатоков после него спустя годы.
Все оттого, что то была невероятно простое, но в то же время казавшееся сложным сравнение земли и неба. Каким-то емким, и вместе с тем насыщенным настолько, что не хватило бы, наверное, целых томов энциклопедических словарей для описания этих двух антиподов друг друга. И что-то торжественное охватывало Его всякий раз при воспроизведении этой загадки в физическом мозгу, как будто Он услышал, публично, о чем-то настолько родном и секретным, что не должно было бы касаться кого-то еще, кого-то непосвященного в Его тайны.
[b]И если на вершинах тянущихся в бесконечность гор Совершенная музыка нависала над обозреваемым Им бесформенным пространством, накрывая собой все (АБСОЛЮТНО ВСЕ), и Он просто нырял в нее, в самые ее глубины, ведущие Его во все стороны сразу, то в степи музыка занимала твердое
