Музыка позволяла Ему увидеть даже тайгу, насыщенную Жизнью – чистой и откровенной, со всей ее дружественностью и враждебностью по отношению к физической плоти. Тайга ярко представляла Ему хрупкость физического тела, всю мгновенность смерти. И заодно демонстрировала Ему всю полноту единения Его физической плоти с природой, полной жизни и свежести, будто утратившей свое прежнее значение.
Конечно, Он жил в городе, среди искусственных стен из камня, металла и стекла, пропитанном углекислыми мертвыми газами какого-то бесконечного количества автомобилей. И Его физическому телу не хватало элементарного глотка чистого воздуха, который наверняка освежил бы Ему мозги. Музыка музыкой, но множественные серые стены из камня, металла и стекла, украшенные лишь неоновыми вывесками, зажимали и без того Его зажатое сознание, понимающее все свое убожество, запертое в еще более убогую оболочку, так легко способную переломиться среди отравляющей воздух искусственности.
У Него возникали мысли перебраться куда-нибудь если не в горы, и не в степи, и не на озера, то в тайгу совершенно точно.
Конечно Он понимал всю сложность пребывания и жизни в таких условиях, где полно всякой живности, готовой расправиться с таким убогим физическим телом ради удовлетворения элементарного голода. Он практически ничего не знал об условиях своего выживания в тайге, где помимо свежего чистого воздуха среди елей и сосен, и бурных ручьев и рек скрывалась хуева туча опасностей, например, ядовитые грибы с ягодами, что уж говорить о хищниках. Он не смог бы возвести элементарное укрытие от дождя и снега, Он не смог бы добыть огонь, даже зная о принципе трения двух палочек, поскольку ни разу не занимался этим в своей повседневной жизни.
Он привык к уже готовым удобствам – ванне и туалету, привык к супермаркетам, в которых можно купить уже готовые салаты и супы. Конечно, теперь Люба кормила Его, но до этого-то, Он все покупал, уступавший лени постоять час-другой у газовой плиты и сварить какую-нибудь похлебку.
Его телу не нужно было много.
Его тело было приучено к минимальным усилиям для удовлетворения своих потребностей. И даже Люба не смогла изменить что0либо в этом плане.
Лень, казалось, была Его союзником, напоминавшая Ему о Его необязательном следовании радостям физического существования. Лень, казалось, напоминала Ему о его подлинной природе, где по, факту, Ему было похуй.
Однозначно, тайга не подходила его телу для полноценного существования. Однако, музыка, сопровождавшая ее образы, казалась Ему наиболее полноценной.
Он прошел через горы, озера, степи, тайгу всего за одну ночь.
И это было просто фантастическое представление.
Оно заметно отличалось от всего того, что Он видел и слышал все прошлые ночи. А проснувшись, Он пришел к мысли о том, что у Него нет никакого желания противиться воле старика, чей голос продолжал звучать в Его голове, будто зомбируя Его на эту поездку в определенное место на определенное время.
Кажется, Он уже мог визуально представить себе, что именно Он должен будет увидеть там. Точнее, что именно Он должен будет там услышать.
Проснувшись поутру, Он обнаружил, что музыка, которую Он слышал в своих снах, но не переходившая вместе с ним в Его физическую плоть прежде, вдруг оказалась в Его сознании в привычном Ему ограниченном физическом мире.
Она была голосом старика, который Он помнил.
Но теперь вдруг, Он будто очнулся от чего-то такого, что прежде искажало восприятие Его тела на визуальном и слуховом уровне. Он будто вырвался из неких галлюцинаций, до этого момента владевших Им.
Больше того, Он пришел к мысли, что Его общение с этим стариком являлось прослушиванием той музыки из Его снов наяву, что дед разговаривал с Ним как-то телепатически, что ли, но на самом деле, его речь была мелодичным звучанием как живых, так и электронных инструментов, рисующих чудесные по своему смыслу полотна образов Его прежнего бытия.
Он вдруг пришел к мысли, что проснувшись поутру, Он чувствует себя свободным.
И Ему оставалось всего ничего для завершения и максимального дополнения этого чувства.
Горы.
Вот что должно было исполнить эту миссию, откуда, Он мог бы взять старт на нечто прежнее новое.
Он уже знал дату и время своей поездки, на которую настраивал Его пенсионер инвалид.
Дата и время приближались, обретая для Него важное значение, которого прежде Он не испытывал.
Не должен был испытывать.
Апрель
Он родился в апреле. В первых его числах. Да.
И впоследствии, со всей своей уверенностью Он мог сказать, что Он слышал невероятную по своей значимости музыку с огромным количеством инструментов и звуков, которых позднее стремился, но не мог услышать в окружавшем Его мире. Каждый звук в этой невероятной мелодии находился на своем месте.
Музыка надежно поселилась в Нем с самого первого дня Его пребывания в этом мире. Как известно, самую первую мелодию человек слышит в утробе матери – ее сердце, ее голос. И это тоже было в Его воспоминаниях, впрочем, неизбежно ставших уверенностью.
Он родился с отменным слухом, позволившим Ему чувствовать ту музыку, что окружала Его где бы то ни было.
Это была совсем иная музыка, в корне отличавшаяся от той, что Он помнил (в которой был непоколебимо уверен). Пусть сильная и напористая, пусть грубая и заводящая все его естество, пусть приятная и успокаивающая, пусть даже не имеющая с музыкой вообще ни грамма общего. Именно музыка, но ничуть не наложенные на нее слова, которые в настоящей песне дополняют мотив.
Он родился в такое время, когда доступ к самой разной музыке был для всех и каждого вполне доступным. И казалось, что Его рождение именно в этот период времени было совсем неслучайным. Казалось, что от Него в этом мире зависело очень и очень многое, что Он родился для того, чтобы дать этому миру что-то крайне важное, невероятно необходимое. Нечто вроде панацеи. Казалось, что Его тяготение к музыке с детства было предрешено где-то на небесах.
С детства Он слушал все.
С детства звуки стали для Него интереснее всего на свете. В звуках Он тянулся к познанию мироздания. Он отмечал звуки даже в тишине. Ибо ничего не бывает абсолютным, и даже кажущийся вакуум тишины содержит в себе что-то, что можно расслышать как при наличии острого слуха, так и при сильном желании.
Он находил в Интернете такую музыку, в мотивах которой помимо стандартных инструментов можно было обнаружить самые разные звуки, как индустриальные, так и естественные.
И все равно Он слышал в музыке грязный фон, неизгладимый при всем стремлении и умении ее авторов убрать все лишнее, портящее запись и отбивающее у слушателя все желание насладиться качественным звучанием. Родители подарили Ему на очередной день рожденья мониторные наушники-лопухи, и Он не расставался с ними, все свободное от школы время проводя за прослушиванием музыки. Даже игры не интересовали Его так, как музыка.
Ему исполнилось пятнадцать, когда Он, таки, решился взяться за написание музыки сам. Он понимал, что Ему не удастся получить тот самый чистый звук, который Он слышал, появившись на этом свете. И этот факт не смог не омрачить Его намерений писать музыку самому.
И все же Он не оставил своего желания, забив память компьютера самыми разнообразными сэмплами, синтезаторами и ромплерами. Он просмотрел несколько видео уроков по работе с секвенсором, которым решил воспользоваться для сочинения мелодий, чтобы просто не тратить время на изучение всяких ручек и кнопок, передающих те или иные эффекты.
С самого начала своей музыкальной деятельности Он знал, что не собирался писать танцевальную музыку. Ни в коем случае не прямой бит, только ломаный, не выше ста ударов в минуту, а то и еще медленнее, если до ударников вообще должно было дойти дело.
И с самого начала, с самой первой своей работы по сочинительству Он обнаружил в себе кого-то еще, кто бесцеремонно занимал Его место за монитором, для кого время, затраченное на придумывание и проработку мотива, практически утрачивало смысл. Он чувствовал себя не в себе самом, но где-то за спиной, наблюдая весь процесс со стороны, и приковав к нему все свое внимание со всем своим острым слухом, мгновенно определяющим непопадание в ноту.
Как будто не один, но два творца находились в эти минуты за нотным станом (если, конечно, открытый секвенсор можно так назвать).
Да даже не как будто. Потому что однажды Он забыл запереться в комнате изнутри, как обычно делал всегда, не желая быть отвлеченным, и заглянувшая к сыну мать на мгновенье обнаружила кого-то еще, стоявшего за рабочим Его креслом, в котором Он по обыкновению расположился перед монитором. То была человеческая фигура, достаточно размытая на фоне пространства комнаты, и буквально растаявшая в долю секунды перед неожиданным гостем. Хотя сын совсем не обратил внимания на появление матери, весь занятый процессом сочинительства музыки. С наушниками на голове Он просто не услышал, как мать заглянула к Нему в комнату.
Однако то была единственная Его оказия, после которой Он прикрепил на внутреннюю сторону двери лист бумаги с ярким письменным напоминанием о том, что должен запираться изнутри во время своей работы.
Он очень ревностно относился к тому, что делал. Он не психовал и не нервничал по поводу своих ошибок, стараясь исправлять их на месте. В конце концов, Он был не один, целиком и полностью слушая своего помощника, все время излагавшего свои замечания и соображения.
Так прошло около трех месяцев, занявших написание Его самого первого труда.
Естественно, что и мать, и отец хотели бы услышать музыку, ради которой их сын потратил столь много времени.
[b]И то, что они услышали (чистовой вариант), со всей охотой, представленное Им с победоносным выражением на лице, на самом деле вряд ли могло бы оказаться слушабельным для неподготовленного человека. Он задействовал в своей композиции чересчур много дорожек, отчего получилась самая настоящая мешанина звуков, имевшая, однако, вполне четкую и прочную структуру. Это было что-то вроде мантры, циклично повторявшейся на протяжении десяти-пятнадцати минут, постепенно дополняемой все
