пляже какого-то острова. Он не мог определить того, что находилось за спиной. А вот прямо перед Ним находилось несколько врытых в забрызганный кровью песок деревянных столбов с привязанными к ним женщинами. Все они уже были умерщвлены, расстрелянные из луков и с вырванными сердцами. Из ужасных распоротых ран их шел дым, а внутри мерцал огонь, призванный превратить нутро бездыханных жертв в черные угли. Он уже отвык наблюдать нечто подобное по ночам. Тем не менее, Он слышал уже не тяжелую мелодию с избытком грубых и мощных по своей насыщенности частот, а вполне себе легкую музыку, казалось бы, никак не связанную с тем, что видели Его глаза. [/b]
Лишь Его люба оставалась нетронутой, так же крепко привязанная у столба. На ней был белоснежный короткий сарафан и белые туфли. Люба не могла пошевелиться, она плакала в ожидании той же участи, что настигла остальных красавиц.
И Он оказался здесь с одной целью – спасти ее. И оказавшись освобожденной от веревочных узлов, Люба просто потеряла сознание от невозможности больше воспринимать окружавшую ее реальность, и плавно опустилась прямо в Его руки. И в тот миг Он ясно слышал сильное биение ее сердца, которое унималось под его руками, стоило им лишь опуститься на ее грудь. Однако то были не совсем руки, но та расслабляющая музыка, что продолжала звучать до момента Его пробуждения ранним утром.
Как уже было сказано выше, Он давно уже не наблюдал подобные образы во сне. С того момента как Люба появилась в Его жизни. И уж тем более, в этих снах не играло той музыки, мотив которой Он помнил, вырвавшись в реальный мир и обнаружив Любу еще спящей рядом Ним.
Однако Он не был удивлен этому внезапному факту.
Он не был удивлен потому, что войдя в состояние бодрствования и более-менее начав здраво соображать после пробуждения, Он пришел к мысли, что в период сна с Ним произошло что-то непонятное. Он не мог конкретно и сразу сказать, что именно было с Ним.
Но оно определенно касалось самой Любы. Какое-то время после пробуждения Он просто смотрел на нее, прижавшуюся к Нему, совсем милую, совсем беззащитную и совсем открытую, всегда тянущуюся к Нему. Вряд ли Люба видела тот же сон, что видел Он только что, и который Он помнил после пробуждения во всех деталях.
Не поблекла ли она? Не утратила ли она прежнее сое очарование, которое было основой конфетно-букетного периода в их взаимоотношениях, длящихся уже не один месяц? Не угасла ли?
Вот в чем было все дело, вот, что было с Ним не так.
Сомнения.
Неожиданные сомнения, порожденные Им самим, не Его физическим телом, но вдруг заявившим о своих прежних целях.
Почему они появились, эти сомнения? Откуда, вдруг, взялись?
Может быть из-за того, что Он получил от Любы то, что хотел? Но что именно?
Да все, блядь, снова оказывалось просто, даже проще некуда. Люба открыла Ему новое звучание. Будто прежняя тяжелая – грубая, насыщенная высокими и низкими частотами музыка, подпитывающая Его гормоны по весне, и передающая жестокие смертоубийственные образы по ночам, после которых Его физическая плоть требовала своего, против чего невозможно было бороться, была для Него чем-то таким, что являлось Его неотъемлемой частью с самого первого момента Его осознания своего собственного Бытия. Будто в Нем была часть атмосферы ужаса и стремления к максимально жестокому насилию, которое Он вполне мог бы организовать в его новой физической ипостаси, не испытывая при этом никаких трудностей как в осуществлении злодейства, так и в осознании его.
Будто Он помнил что-то, отягощенный физическим телом с его природными параметрами, заданными Творцом, и то, что Он помнил, оставалось лишь мизерной частью Его воспоминаний.
Обремененный физической плотью, Он не должен был помнить об этом. Не для того Он всегда существовал, чтобы что-либо помнить. Не ради воспоминаний. Ибо воспоминания всегда связаны с восприятием своего существования.
Но вот Люба принудила Его вновь обратиться к воспоминаниям. И в том, что она заставила Его сделать, было совсем другое, не связанное с паническим ужасом, с кровью и физическими страданиями. И только лишь Его тело сохраняло предоставленные ему возможности увидеть недоступное для обозрения в существующем благодаря Творцу мироздании. Оттого Он оказался на песчаном берегу, где произошла массовая расправа с несчастными молодыми красавицами, от которой Он избавил Любу, вынужденную наблюдать мучительную смерть.
Но неспроста при пробуждении Он слишком отчетливо помнил мелодию, звучавшую в этом сне. Неспроста Он помнил мелодию, заменившую во сне Его руки.
И прикоснувшись к спящей рядом с ним Любе, Он вновь услышал эту мелодию в собственной голове, в унисон прозвучавшую с оригиналом, сохраненным в Его памяти. Будто мелодия звучала внутри Любы, и передавалась Ему через прикосновения. А может быть и передавалась, но только сейчас Он мог расслышать ее.
Эта мелодия являлась еще одной частью Его не должных быть в нем воспоминаний, столь же яркая и существенная, вполне способная принудить его физическую плоть к совершению действий. Действий, столь же решительных, действий в результате определенных физиологических процессов при определенных условиях, которые легко могли сложиться в любой момент как в Его жизни, так и в жизни Любы. Действий, по факту, лишних, совершенно не должных касаться Его, не связанного с Его нахождением в окружающем Его мироздании, созданном Творцом. Действий, способных вызвать не просто неподконтрольного, но совсем не имеющего для Него никакого смысла страха.
Он и без того вынужден был совершать много лишних действий в быту и для того, чтобы поддерживать физическую плоть хоть в какой-то форме даже с наличием у нее отклонений.
Например, еще до встречи с Любой Он ходил к одному и тому же человеку, выполняя для него роль этакой сиделки, выходя с ним на прогулку или сопровождая по больницам. Пусть и за деньги, получаемые Им от родственников этого человека. Не раз Ему предлагалось стать несчастному инвалиду официальным опекуном, на что Он отвечал категоричным отказом, предполагая последствия для себя в случае смерти Его подопечного и Его нахождения в этот миг в его доме. Пригляд за инвалидом был предложен Ему кое-кем из Его знакомых в расчете на определенную выгоду для Него же в результате такой деятельности. Однако дело заключалось не в одном лишь расчете.
Многим из тех, кого Он знал лично, невооруженным взглядом было заметно Его сострадание – черта, на которую он старался не обращать и не обращал должного внимания, но которой обладал в изрядном количестве. И на самом деле Он ненавидел в себе эту черту, из-за которой неизбежно остывал после целого пожара гнева и раздражения, вызванного лишними действиями, совершаемыми Им каждый день, включая обязанности быть с инвалидом некоторое время суток.
На самом деле Он не хотел никакой выгоды (не о деньгах сейчас речь), о которой Ему рассказывали люди, наведшие Его на этого человека.
На самом деле эта работа была Ему, мягко говоря (очень мягко говоря) не по душе, хотя термин «омерзительна» так и напрашивается в эти строки. Не потому, что Он испытывал глубоко внутри сострадание к инвалиду, с которым проводил по шесть-восемь часов своего времени. Этот факт занимал второе место.
А на первом месте было отвращение. И даже не Его собственное отвращение (которого Он так же не должен был бы испытывать на самом деле), но отвращение со стороны Его физической плоти.
Он воочию видел всю хрупкость ее, всю ее жалкость, все убожество, готовое проявиться при первом же удобном случае, и непременно происходящее спустя определенное время ее функционирования. И все существование ее направлено на собственное выживание, продление времени пробыть в окружающем ее Бытие как можно больше. Творец придумал так, чтобы физическая плоть была максимально привязана к его творению, была максимально зависимой (даже не столько неотъемлемой) частью его. Отвращение Его трансформировалось в особую форму, при которой Он поневоле наблюдал физическую плоть в качестве набора органов, подчиненных процессам, происходящим в мозгу. Он воочию наблюдал отчаянье мозга, продолжавшего свою работу, несмотря на отказ некоторых частей тела его подопечного.
Это было так неестественно для Него, не имевшего представления о времени и каких-то пределах, обозначенных временем. Рядом с инвалидом Он слышал в мозгу грубый скрежет, неприятный и режущий слух хруст и визжание, характерные для нойза, кое-что из которого включала Его фонотека. Эти звуки лезли в Его сознание сами собой, и Он не мог запретить им оставаться в стороне.
Его собственная физическая плоть, внутри которой Он находился, заложником которой Он стал, непременно станет такой же. Она уже становилась такой с самого своего появления в этом мире. Так было задумано Творцом, который, казалось, боялся наделить физическую плоть, населяющую его творение, теми же возможностями, какими обладал сам. Казалось, Творец боялся того, что делал, боялся своего творения.
И казалось, что Он знал об этом практически наверняка.
Знал практически наверняка, оказавшись плененным физической плотью.
А как же так получилось, что Он оказался внутри нее? И здесь Он терялся в догадках. Внутри физического тела он должен был вспомнить.
Но вся ирония заключалась в том, что Он помнил все обстоятельства своего попадания в свою темницу из мяса и костей, оказавшись внутри тела. Он не просто помнил об этом, но держал втайне от физической плоти эти воспоминания, лишь какие-те мелкие зерна их пробивались сквозь глухую стену между Ним и Его физическим телом.
Его музыкальное разнообразие, которое понемногу открывалось Ему через те или иные события, нет, скорее интересы, через то, что должно было сыграть немаловажную роль в Его жизни внутри ЭТОГО Бытия, служило неким мостиком, достаточно шатким в силу упомянутых необязательных для обращения на них Его внимания воспоминаний.
Их не было на самом деле.
По крайней мере, Он характеризовал само определение воспоминаний как-то иначе. Зерна их, воплощенные в чувства и эмоции при прослушивании Им музыки, передающие визуальные изображения в физическом Его мозгу, рассказывали о том, что у Него было определенное прошлое. Физическое тело Его могло определить степень насыщенности этого прошлого.
И то были не фальшивые чувства и эмоции.
И, наверное, Люба была не основной составляющей их.
Хотя, Он признавал, что Люба имела немаловажное значение в Его воспоминаниях.
[b]И вот Он пришел к мысли, что получил от Любы то, что будто хотел получить. Но то, что Он получил от нее, было еще не все, что Ему было необходимо для полноценного удовлетворения. И то, чего Ему недоставало, было необходимо скорее Его
