физической плоти, которой невозможно было не подчиняться. И в том же сексе с Любой Он оставался ведомым плотскими эмоциями. Тот же секс ослаблял Его физическую плоть настолько, что после него, Он покидал пределы Бытия, представление о котором он имел совсем поверхностное, но крайне интуитивное. [/b]
Во сне Он покидал пределы Космоса, легко вырываясь в какую-то иную субстанцию, в реальном мире практически не имевшую даже намеков на описание ее хотя приблизительных свойств. Лишь Он знал о ней. Лишь Он имел возможность увидеть ее подлинную, неподвластную Творцу, а возможно, что и сам Творец не знал о ней, пребывающий в некоем пространстве, что составляло его ограниченное воображение.
Но Ему же было подвластно быть где угодно, там, где существовала сама возможность существования. Для Него не было преград, в том числе, временных.
Впрочем, Он не был единственным в своем роде. И Он гордился этим обстоятельством, осознавая свою принадлежность к чему-то особенному, имевшему немаловажный смысл. Повторимся, осознание себя самого и окружавшего Его Бытия было доступно Ему только лишь благодаря физическому телу. И благодаря все тому же физическому телу Он стремился вернуться к прежнему своему природному естеству, бледно розовые границы которого оставались за пределами сотворенного чьим-то сознанием и существующего в реальности Космоса.
-У нас будет ребенок, - сообщила ему Люба всего лишь должной оказаться неожиданностью новость.
Она так и светилась от счастья, желавшая как можно скорее поделиться с Ним этим известием.
И Он вдруг понял, что именно ребенок (Его ребенок) и был тем недостающим элементом Его воспоминаний. И новость о ребенке обозначилась в нем просто какой-то фантастически недостижимой для понимания ограниченным сознанием Его физического тела музыкой живых инструментов. Их переливчатые мелодии напоминали сверкающие на солнце грани какого-то бриллианта, сотен, даже тысяч бриллиантов, блеск которых способен затмить сознание бесконечностью цветов и оттенков. И вот уже бледно розовый свет по ту сторону существующего мироздания наполнился новыми деталями, сформировав новые старые образы передать визуальный смысл которых Его тело было не в состоянии.
Зато Его телу было под силу придти в тот же восторг, в котором пребывала Люба, узнавшая о беременности. Его тело было довольно в той же степени, что и Люба. Немалая часть Его сознания пребывала в этом состоянии эйфории.
Но чем сильнее хотелось Его телу увидеть и взять в руки кусочек себя самого, оставленный в одну из страстных ночей внутри возлюбленной, и готовой вскорости явить на свет новую плоть уже с Его собственными генами, тем с той же интенсивностью хотелось Ему самому преодолеть это умопомрачительное расстояние Космического пространства и оказаться за пределами знакомого Ему физического пространства, установленными Творцом. Каждая ночь после того, как Люба заявила о своей беременности, содержала в себе все более совершенные формы и размеры находящихся за пределами Космоса пространств. Он слышал все более сложную, все более совершенную музыку, в которой участвовали как живые инструменты, так и электроника, воспроизводившая во сне просто невозможные в реальном мире звуки и шумы. Даже самые именитые мировые музыканты, профессионалы в написании музыки, не смогли бы записать в реальности что-то похожее на то, что звучало в Его снах.
Те мелодии, казалось, были Совершенны в своей сложности и слаженности каждого их элемента, имевшие невероятный смысл, наверное, саму Истину, которая, вместе с тем, не представлялась Ему значимой.
Как будто предстоящий ребенок представлял для Него некую опасность.
Как будто предстоящий ребенок угрожал Ему неким продлением Его пребывания в физическом теле, которое Он так хотел оставить.
Как будто предстоящий ребенок мог уже сейчас разрушить ту мощь, что Он чувствовал благодаря снам; мощь и слаженность, оказавшуюся с известием о беременности Любы вдруг такой шаткой.
Кто-то может подумать, что осознавая, что ребенок – это большая ответственность, про себя Он не был готов быть ни отцом, ни семьянином в принципе. Что ж, пусть так и будет.
Однако Он был собой.
И будучи собой, будучи неким узником в клетке, позволившей Ему почувствовать воспоминания, которых у Него прежде, в Его подлинном бестелесном обличье, Он мог делать определенные выводы.
Он мог делать выводы, но были ли выводы правильными и логичными, могущими устроить Его в восприятии своего места в существующем Бытие?
Он видел сны.
Он видел всего лишь сны.
Он видел сны, основанные на Его определенной привязанности к собственной фонотеке, с разнообразием жанров, которая расслабляла Его взбудораженное каждый будний день сознание. И даже Люба не смогла как-то повлиять на эту Его слабость. Даже наоборот, Люба внесла существенный вклад в Его коллекцию, в Его вкусы, добавив в них определенный свет и определенную легкость.
Но уже только на стадии ожидания рождения ребенка Он чувствовал все большее погружение в окружавшее Его Бытие. Но вместе с тем Его сны становились все ярче и насыщеннее в звучании музыки и образов, раскрываемых ею. И в своих снах Он наблюдал совсем иное, не связанное ни с Любой, ни с ребенком, вообще не имеющее отношения к реальности, в которой Он пребывал с рождения. Он видел чистый свет, играющий с Ним, кружащий над Ним, кружащий Его самого. Он видел чистый свет внутри себя. То была сама Жизнь, лишенная формы и размера, не запертая в ограничения Бытия. То была Воля, неподвластная времени и пространству, оттого безграничная, но в то же время собранная в одной точке, которой Он был всегда.
Он знал, что Он не был единственным и неповторимым, и пребывая внутри физического тела, внутри тесных рамок, придуманных Творцом, Он много думал над тем, что такие как Он, вполне возможно, в этом Бытие могут оказаться примерными ответственными семьянинами. Могут ли они чувствовать себя такими же сдавленными плотскими хлопотами, как чувствовал себя сдавленным Он? И что они испытывают, понимая свое подлинное естество?
-Ты видишь сны? – где-то за несколько дней до Его свадьбы с Любой обратился к Нему инвалид, за пригляд за которым Ему платили.
Вопрос этот получился для Него достаточно неожиданным, отчего Он не сразу понял, о чем Его спрашивал слепой пожилой мужчина.
-Какие сны? – уточнил Он.
-Думаю, ты знаешь, - без тени улыбки сказал дед, - Те, которые представляют для тебя нечто большее, чем простой интерес. Сны, в которых звучит непередаваемая под написание в реальном мире музыка.
-А почему Вы спрашиваете меня об этом?
-Я слышу эту музыку в твоем голосе. Последние несколько дней она звучит все звонче. Эта музыка знакома мне. Я слышал ее однажды, лет сорок назад, если выражаться конкретнее.
-Правда?
-Это музыка тебя. Максимально сложная и в то же время максимально простая для восприятия сознанием, которое находится где-то вне пределов правил этого мира, воспринимаемых только лишь физическим мозгом, - будто не слыша Его скепсиса, рассказывал старик, - Это как дополнительная память, от которой невозможно спрятаться и которую невозможно избежать. Когда-то мне предложили расправиться с одним негодяем, очень умным, и столь же падким на юбки. Тогда у меня была крайне подходящая возможность так и сделать, и прямо руки чесались ввалить ему так, чтобы он никогда больше не смог подняться. Поверь, если бы я так и сделал, мне бы этого никто из тех, кого я тогда знал, и кем дорожил, не простил. Своего рода, это было проверкой меня на прочность, - не смог не улыбнуться дед, - Но, впрочем, эти подробности не столь важны. Я несколько раз общался с этим человеком лично, с глазу на глаз, без свидетелей. И всякий раз я слышал эту музыку, которая так и лилась из него. Практически без остановки. Ты должен понимать: кому-то дано, скажем так, говорить, а кому-то-то дано услышать. И я слышал его музыку точно так же, как слышал он в его собственных снах. Я понял, что мудаком было его тело. Не он сам, лишь его тело, которое ело, пило, трахалось направо и налево, помимо ночных кувырканий в постели с женой, и получало удовлетворение, как и должно быть в этом мире. Но я слышал подлинный его голос, и кроме его голоса мне более не было ничего доступно из того, чтобы увидеть его подлинное естество. Единственное, что он ХОТЕЛ, чтобы я знал, это то, что его физическая плоть, несмотря на все получаемые ею удовлетворения, ненавидела этот мир.
-Он так и сказал?
-Это смысл той музыки, которая казалась мне Совершенной и практически недоступной для плотского восприятия. Больше того, физическая плоть будто запрограммирована, скажем так, на отторжение ее. Эта музыка не способна звучать в каких-то пределах, не подчиняющаяся законам ее написания. Я бы назвал ее голосом Хаоса. Однако глубоко внутри себя я же и называю такую музыку голосом Воли… Знаешь, у нас с тобой очень много разногласий по поводу восприятия окружающего нас обоих мира. Потому что это не твой мир. Твое тело принадлежит ему, однако ты сам далек от этого Бытия, что тяготит тебя одним только осознанием его. Человек, о котором я тебе рассказывал только что, ненавидел этот мир. Ненавидел настолько, что готов был покончить с его создателем. Музыка внутри него подробно обрисовала мне всю его ненависть к его пребыванию внутри ограниченного физического тела, всю его природу, далекую от замкнутости мироздания.
-И что с ним стало? – оживленно поинтересовался Он.
-Последнее, что я знаю, что его поймали на мошенничестве в девяносто девятом. Поймали, осудили, закрыли. Но в любом случае, я больше не встречался с ним. Зато теперь я знаком с тобой. И как будто обратно во времени вернулся потому, что слышу уже знакомые мелодии, куда более насыщенные новыми звуками. Электронными, сгенерированными машиной, но однозначно дополняющими мотив. Мотив Воли, - не замедлил добавить дед, - Я не знаю. Я верил и продолжаю верить в божественное происхождение этого мира. Я верю и в Бога, и в Дьявола. Я осуждаю тех, кто старается выгнать бога из своего сердца, из своего сознания. Я осуждаю богохульников, я терпеть не могу всех тех, кто отвергает бога, особенно в угоду Змею. Я должен подвергнуть осуждению твои претензии к Творцу за то, что ты здесь благодаря естественным физиологическим процессам, случившимся между твоими родителями. Я не знаю потому, что я понимаю один неоспоримый факт: ты знаешь о мироздании гораздо больше меня. Подлинный ты, который, цитируя писание, носился над водою.
-Кажется, Вы сказали о том, что кто-то может говорить, а кто-то слышать, - робко напомнил старику Он.
[b]-Ты хочешь знать, как много таких как ты или как я, наделенных столь тонким слухом? Я не знаю. Но могу лишь догадываться, что не так уж и много. И тех, и других. Но как понимаешь, они есть. Так
