умоляю, не погубите семью, которая оказала вам гостеприимство!
- Но ваш отец, и тоже именем Христа, умолял меня бежать! Что же мне делать? - в отчаянии воскликнула Марта.
- Взвесьте и оцените все необратимые последствия такого неосторожного и неумного поступка, фрау Крузе! - увещевал ее Михайло Борисович. - В конце концов, бежать вы можете и из дома Меншикова, но тогда никто не обвинит в вашем бегстве нас, Шереметевых, и на нас не падет жестокое наказание!
Марта еще раз вспомнила страшные рассказы Аннушки о лютом нраве царя Петра. О пытках, казнях, дыбе, железных крюках, на которые за бок подвешивают человека. Представила, как веревка стискивает хрупкие запястья Аннушки, и девушка, словно тряпичная кукла, бессильно повисает под потолком пыточной... Конечно, понимала она, сын фельдмаршала несколько сгущал краски: скорее всего, царь не станет так сурово карать собственного полководца за бегство ничтожной ливонской экономки! Но, учитывая непостоянный и гневливый нрав русского царя, кто знает?! Быть может, под влиянием лживых наветов коварного Менжика, с Петром сделается один из его пресловутых припадков необузданной ярости, и тогда судьба всех людей в этом доме может оказаться самой печальной...
Марта почувствовала, что не сможет спокойно жить с чувством того, что подставила под удар этого сурового, но такого славного старого вояку, его гордую, но добрую дочь, и даже его неприятного, но, несомненно, умного и преданного семье сына.
- Хорошо, - сдалась она, - я не воспользуюсь помощью фельдмаршала Шереметева. Я поеду к Меншикову. А там... А там я сумею позаботиться о себе!
- Верное решение, фрау Крузе, - обрадовался Михайло Борисович. - И благоразумное! Поверьте, Меншиков - плут и сладострастник, но не зверь и не насильник. Быть может, вам даже будет у него лучше. Александр Данилыч - политичный кавалер и хлебосольный хозяин, он так любит устраивать ассамблеи с веселыми танцами, щедрые пирушки, праздники... Вот увидите, вам у него несомненно понравится!
- А уж это позвольте мне решать самой, господин Шереметев! - сухо и жестко сказала Марта. - Прощайте. Я не причиню зла вашей семье!
Она быстро вошла к себе и захлопнула дверь перед самым носом у Михайлы Борисовича. Тот облегченно вздохнул и размашисто перекрестился. Ну, слава Богу, не задурила девка! Усмехнулся, и пошел к себе, ехидно улыбаясь своим мыслям: как все-таки просто застращать иноземцев разными небылицами и байками о Сибири, над которыми здесь посмеялся бы каждый сопливый мальчишка!
Борис Петрович Шереметев был удивлен и рассержен внезапным решением Марты отказаться от побега и выполнить волю проклятого Менжика. Она с немногословной благодарностью отказалась от его помощи, быстро и аккуратно собрала свои нехитрые пожитки и, наутро отправилась к Меншикову в экипаже фельдмаршала. Но не как жертва, покорно идущая на заклание! В каждом ее шаге, в исполненной горестного достоинства позе, в пламени карих глаз читался некий тайный вызов, как будто Марта вступала в смертельное единоборство с собственной несчастной судьбой. Стоя у окна, Шереметев старший со скрытым восхищением следил, как его теперь уже бывшая экономка идет к возку. Плечи гордо и упруго расправлены, голова высоко поднята - на удивление красивая и значительная для этого постыдного пути. Идет вперед, навстречу новой, неизвестной доле, со злым блеском в глазах и жесткой складкой у губ! Раз уж ее передают из рук в руки, как рабыню, нужно хотя бы дерзко усмехнуться в лицо работорговцам!
- Задурила девка! - горько сказал вошедший доложить, что все готово к отъезду, Порфирич. - Или вовсе душою устала, да и сдалась доле своей бесталанной!
- Дура чертова! - в сердцах выругался фельдмаршал. - Непохоже, что сдалась. Ишь как вышагивает, будто птица-пава... Похоже, Мишка, змей-искуситель, у нее побывал... За фамилию Шереметевых она боится, не хочет на нее тень бросить...
- Однако так и впрямь роду твоему высокому, боярин, лучше будет, - резонно заметил практичный денщик.
- Много ты понимаешь в выгоде шереметевской! - по привычке рыкнул Борис Петрович и, помолчав, добавил: - Однако как смела и благородна чухонка наша, нечего сказать! Девице из знатнейшего семейства такая душа-то, самоотверженная, впору!
- Так что, везти что ли, барин? К Алексашке, кошаку помойному, греховоднику, горлицу нашу белую...
- Вестимо, вези! Что теперь поделаешь-то, коли она сама так порешила... На все воля Божья! Бог ей в помощь и Ангела-хранителя в дорогу...
Аннушка Шереметева проводила Аннушку слезами, нежными объятиями, и пылкими заверениями никогда не оставить свою подружку и помогать ей всем, что будет в ее силах. На прощанье Марта передала ей две коротеньких, написанных второпях записки - для любимого Йохана и для пастора Глюка. Аннушка, всхлипывая, пообещала передать их по назначению.
Письмо, адресованное пастору Глюку, довольно быстро достигло цели. А трогательному и печальному посланию, адресованному Йохану Крузе, предстояло многолетнее ожидание...
Глава 5. СТРАСТЬ МЕНЖИКА
Александр Данилыч Меншиков, на удивление, повел себя с новой экономкой тонко и деликатно. На деликатное обхождение он, что ни говори, был мастер! Всю дорогу до Санкт-Петербурха Марта ехала в его собственном возке, теплом и уютном, и к ее услугам была предоставлена молоденькая смешливая горничная. Никогда в жизни не имевшая слуг, Марта обходилась с этой веснушчатой русской девушкой скорее как с подружкой-попутчицей, и та вскоре искренне привязалась к молодой иноземке.
Сам Меншиков ехал то верхом, вместе с закутанными в тулупы драгунами, то в санях, под медвежьей полостью. На остановках он наведывался к Марте, учтиво осведомлялся о том, удобно ли ей ехалось, и приглашал к трапезе. Ужинали и ночевали обычно в больших селах или городках, выбрав для постоя дом почище - поповский или дворянский. За столом Александр Данилыч развлекал Марту разными смешными или военными историями, обходился с ней, как с равной, ни к чему ее не принуждал и, тем паче, амурными препозициями не обременял.
В пути они то и дело обгоняли бесконечные санные обозы со строительным лесом, с провиантом, угрюмо шагавшие под охраной солдат толпы бородатых мужиков с топорами и лопатами на плечах. "Все это - в Санкт-Питербурх, новый город там ставим! - радостно объяснял Меншиков, - Мой город! Окном нам в Европу будет, торговать оттуда станем, по морским путям корабли водить! Не все же на печи клопов давить да лаптем щи хлебать!"
Новый город встретил Марту картиной огромной стройки, стуком топоров и уханьем молотов, которыми забивали в холодную землю сваи, визжаньем пил, истошным ржанием тягловых лошадей, натужным матом строителей... И заунывными причитаниями баб над неглубокими ямами, в которых наскоро, без священника, засыпали свежих мертвецов. У десятков тысяч работавших на огромных пространствах людей были истощенные землистые лица и какая-то тупая обреченность в глазах.
А вот у Александра Данилыча при виде выраставших из земли крепостных бастионов и зданий глаза разгорались дивным блеском. Он поселил Марту в своем новом доме, тотчас умчался надзирать за работами и словно позабыл про желанную красавицу! Жалованье ей выделил, на полное обеспечение поставил, и только! Дел государевых нынче было много, слишком много! Санкт-Питербурх строился! Медленно, но верно поднимался над зыбкими болотами и серо-стальной Невой, словно невиданное чудо, райский град, Парадиз. Государь отвел Меншикову, питербурхскому градоначальнику, место для строительства большого дворца, а покамест царев любимец разместился в небольшом, но уютном и хорошо обставленном деревянном доме, где, благодаря стараниям Марты и расторопных слуг, всегда были уют, тепло и отменно сервированный обильный стол. То, что рабочие, приказчики, солдаты и даже офицеры питались впроголодь и быстро мерли от болезней и истощения сил, отнюдь не лишало Александра Данилыча отменного аппетита. "Людей в России достанет - чай, бабы еще рожать не разучились!", - думал он, испив наливки и смачно похрустывая укропным огурчиком.
Днем рождения нового города считался один дней в конце мая 1703 года от Рождества Христова, когда по приказу царя Петра было начато возведение фортеции, закрывавшей вход в устье Невы из Финского залива. Остров, на котором была заложена крепость, названная в честь апостолов Петра и Павла, в Питербурхе именовали Заячьим. Почему именно Заячьим - Марте никто не мог объяснить, во всяком случае, ни одного зайца она там не видела. Впрочем, в Питербурхе, как и в Москве, было немало странностей, которые Марта тщетно пыталась понять. Вопросов у нее накапливалось все больше, и не на один не находилось ответа. Ее разуму было недоступно, почему новый город так тяжело и страшно строился именно на этом влажном, заболоченном, малопригодном для строительства месте. Почему огромная армия рабочих, возводивших здания и укрепления, продолжала ютиться в ужасных условиях - в землянках, в шалашах, а то и просто под открытым небом - когда разумнее было бы начать с домов для самих строителей? Куда и как бесследно исчезали казна и провиантские запасы, которых Александр Данилович получал от государя все больше и больше, а жалованья и нормальной кормежки мастерам и военным все не было? Как могли согнанные на постройку города русские и малороссийские мужики последними словами проклинать новую забаву царя и все же послушно повиноваться его приказам? Ливонские крестьяне давно бы разбежались с этих превосходивших человеческие силы строительных работ, или подняли бы бунт. Но русские и украинцы строили, и только туже затягивали пояса, пока не падали от изнеможения или от страшно косивших их ряды болезней. Впрочем, украинцы-то чаще работали нехотя, вполсилы, и то и дело бежали.
В Москве Марта начала понимать природу рабского сна, в который был погружен народ этой огромной страны. В Питербурхе она окончательно ее осознала. В России все управлялось всемогущим и ужасным именем царя, которое порой казалось Марте не облеченным в плоть. Она столько слышала о Петре, но ни разу его не видела. Иногда она даже думала, что великого государя вовсе нет на свете, а существует только его имя, управляющее всем и вся. Но одного звука этого имени было достаточно, чтобы благородный и человечный, в сущности, Шереметев приказал выжигать и опустошать ее родной край, а потом покорно отослал ее саму в дом к Меншикову. Значит, свободным в России был один только царь, которого Марта называла про себя Артаксерксом. Все остальные лежали пред ним во прахе и не смели, более того, не хотели, поднять головы! Никогда европейские герцоги или короли не имели такой власти... Ни один народ в мире не принимал тяжкого и унизительного угнетения так покорно и безгласно!
Меншиков гордился тем, что был тенью царя. Но тень эта, как чувствовала Марта, порой управляла своим господином. Александр Данилыч был всюду, куда устремлялся беспокойный и деятельный царь Петр. Государь воевал - и Меншиков считался лучшим из его офицеров, исключая разве что фельдмаршала Шереметева. Государь строил - и Меншиков приобрел немалые знания в инженерном искусстве. Крепость Петра
