тревог и страхов, а того, что лукаво прельщает и заманивает слобода его юную душу - понять не умел. Легко и радостно ему здесь было - а Меншиков с Лефортом свою линию гнули, европейскую. Рождалась Россия - новая великая мировая держава - из детских страхов и тревог юного Петра и из его леденящих кровь воспоминаний. И стал безродный Менжик в этой новой державе первым после государя.
Но, не даром говорят в народе: жалует царь да не жалует псарь. Остался Меншиков в старой Москве чужим - даже самые достойные люди из старой аристократии, способные подняться над затхлым болотом родовой боярской спеси, не любили и сторонились его. Вот, к примеру, Борис Петрович Шереметев - человек больших добродетелей и великой славы, прославленный полководец, опытный дипломат. Подружиться бы ему с Меншиковым, за общее дело стоять, новые земли для государя вместе завоевывать и новую жизнь в огромной, погрязшей в косности стране заводить... Однако не любил Шереметев бойкого Алексашку, не раз поносил его прилюдно, говаривал, что де мол он, Меншиков, вор и шельма. Что и говорить: Александр Данилыч государственные денежки от своих не отделял. Ну и что с того? Раз он первый государев помощник, то и жить ему подобает красиво, с размахом, с блеском, не пятная доброго имени царева перед державами своей стыдной нищетой. Хорошо Шереметеву с его вотчинами родовыми да от жены приобретенными! А он, несчастный, нищий Менжик, гол, как сокол, так что о куске хлеба для себя да для будущего потомства самому порадеть надо.
Царь Петр Алексеевич, впрочем, тоже не оставлял своего любимца своими милостями и велел своим боярам принимать Алексашку с хлебом солью, добрых вин и лучших яств не жалеть и всяческий решпект ему оказывать. Иначе ни в жизни не стал бы гордый Шереметев накрывать для Александра Данилыча богатую трапезу и в гости его к себе звать. Но, если хочешь ладить с грозным Петром - изволь ладить и с хитрым Менжиком, Данилычем, Алексашкой!
Меншиков платил Борису Петровичу Шереметеву той же монетой, и даже щедрее! К врожденной глухой зависти мелкого провинциального дворянчика к благородным магнатам примешивалась едкая, как соль в глаза, досада. Пожаловал Петр Алексеевич своего старого боевого пса Бориску жирной, завидной костью - чином фельдмаршальским за Ливонию. Спору нет, умелый старика вояка, и заслуги его велики. Меншикову хватало ясности ума и широты души признавать доблести даже в своих недругах. Однако и сам он бессчетное количество раз слушал смертельное пение ядер и пуль, первым во фрунте водил на врага войска, скакал в кровавых полях с кавалерией, карабкался на крепостные стены, абордажем брал на воде неприятельские корабли! И при этом он до сих пор только генерал-майор...
Однако Александр Данилыч решил сразить своего соперника не воинскими доблестями, а блеском иного рода. Велел приготовить себе французского шитья камзол из голубого бархата, богато затканный серебром, да короткие штаны-кюлоты из мягкой, словно девичья кожа, замши, крашеной пурпурным цветом средиземноморских моллюсков, а к ним - лиловые шелковые чулки. Башмаки надел по последней моде, немецкой работы, с серебряными пряжками и высокими красными колодками каблуков. Рубашку - тонкого полотна, пышно украшенную брабантскими кружевами, которые из манжет выпустил даже более, чем предписывал этикет версальский. На шею повязал галстух из китайского шелка, украшенный цветами, драконами и иными азиатскими чудесами. Парик для государева любимца только что привезли с ганзейского негоциантского корабля, пришедшего в Архангельск, и наемный парижанин-куафер, мурлыча под нос игривые напевы далекой родины, несколько часов пудрил и завивал его a-la Король-Солнце Людовик Французский. Тот же парижский мастер изящно побрил и уложил шелковистые усики Александра Даниловича и, придя в умиление (Меншиков умел внушать самую преданную любовь своим солдатам и слугам), не пожалел для хозяина половины флакона настоящей кельнской туалетной воды, которую прежде берег для себя. Александр Данилович прицепил к поясу богато украшенную самоцветами шпагу, за марсовы дела от государя полученную, покрыл голову треугольной шляпой с пышным плюмажем из перьев заморской птицы-страуса и велел запрягать.
В санях сидел задумчиво, кутался в соболью шубу, также подаренную царем. Хмурился, усы то и дело разглаживал, как литовские и польские паны на никогда не виданной отчизне. С визитом запоздал, час выбрал вечерний, поздний. Звали его пораньше, но приехал он затемно, чтобы больше уважали. Однако в новом московском доме фельдмаршала Менжику понравилось: все было устроено на европейский манер, как в Немецкой слободе.
Борис Петрович встретил гостя с заранее заготовленной улыбкой. Не прошли даром посольские дела в Европе и в Константинополе турецком: улыбка получилась почти радушной. Гость и хозяин галантно поклонились друг другу, по европейскому обычаю, шаркая ногами по полу и изящно разводя руками. "Чтоб ты пополам в этом поклоне расселся, старый пень!" - ворчал про себя Меншиков, а Шереметев в душе пожелал "дорогому гостеньке" несварения в брюхе от крепких боярских медов. Затем Александр Данилыч почтеннейшим образом посетовал о недавней кончине супруги господина фельдмаршала, пособолезновал и даже слезу в голос уместно подпустил, за что был сердечнейшими благодарностями осыпан. На том с приветствиями покончили и прошествовали в гостиную залу.
Вышла красавица-дочка, шурша шелками, ослепительные плечи на французский манер оголены... Плечи - загляденье, да и сама девица хоть куда! На Меншикова Аннушка Шереметева, в первую минуту посмотрела с живым любопытством, но под взглядом отца опомнилась и поприветствовала его высокомерно, руку ему для поцелуя пожаловала величаво, словно барыня - холопу. Нахмурился Меншиков, отвернулся и стал разглаживать усы. Однако тут сын хозяина дома, Михайло Борисович, подвел к Меншикову другую девицу - прехорошенькую, стройную, хоть и в платье попроще. Девица эта была похожа на полячку, а быть может, и на украинку из Малороссии, и красота ее не холодно сияла, а опасно пламенела. Глаза у незнакомки были живые и проницательные, но грустные. Взгляд ли этот имел тайную силу, или всколыхнулся в крови зов предков, да только непривычно заныло у Менжика сердце. Сладко так заныло... Девица улыбалась приветливо и даже несколько вызывающе, и Александр Данилыч, не привыкший отступать перед вызовами Венеры, сам схватил ее душистую ручку и пылко прижал к усам. Девица улыбнулась и просто сказала: "Щекотно!" Руку она все же забрала, но Меншиков все равно счел, что его авангард уже ворвался в эту прелестную крепость. Он широко улыбнулся ей в ответ, как бы невзначай демонстрируя крепкие белые зубы, тщательно вычищенные толченым жемчугом: падки, ох как падки девицы на этот волчий оскал! А хороша полячка, взял бы и всю расцеловал!
- Это моя экономка, Марта Крузе, - представил полячку Борис Петрович. - Из моих ливонских пленников она, взята в Мариенбурге. Дочка моя от щедрот своих ей платье подарила, вот и красуется! Притом - особа большого ума и усердия.
- Экономка у тебя много краше дочки будет! - с удовольствием нанес запретный удар Меншиков и довольно хохотнул, увидев, как вспыхнула оскорбленная Аннушка, и как невольно сжались увесистые кулаки у обоих Шереметевых, отца и сына. Затем обратился к Марте и с изысканным полупоклоном заговорил с ней по-польски, проверяя свою догадку:
- Осмелюсь осведомиться у прелестной пани, не польская ли кровь бежит в ее жилах под этой бархатистой кожей?
- Батюшка у меня был польской крови, - просто ответила Марта, словно не заметив комплимента. - Самойла Скавронский его звали.
- Поляк? - заинтересованно переспросил Меншиков. - А, может, малоросс? Из Правобережной Украйны?
- Не знаю точно. Но на Украйне он долго жил....
- Тогда почему пани носит фамилию Крузе? - поинтересовался Меншиков.
- Это фамилия моего мужа, он храбрый солдат Шведской короны, - с гордостью ответила Марта. - Его зовут - Йохан Крузе.
- Зовут или звали? - не скрывая грубого ехидства, спросил Менжик.
- Конечно же, зовут! - горячо воскликнула Марта. - Он жив, хоть я не имею известий о его судьбе с самого Мариенбурга...
- Ну, ежели в плену его нет, почитай точно в могиле! - развязано заявил Меншиков.
- Достоверно о судьбе ее мужа нам не ведомо, - строго и сурово сказал Шереметев. - Жизнь и смерть солдата - в руце Божией.
- Срам вам, Александр Данилович! Недостойно так жестоко огорчать нашу бедную Марту! - пристыдила Меншикова Аннушка Шереметева и тотчас участливо приобняла экономку за плечи. - Ты, главное, надейся и молись, милая!
- Ну что ж, ежели жив сей солдат и не в плену нашем, сам свою жену найдет, - Меншиков моментально переменил тон. - Хоть и трудно ему это будет сделать. Не в Москву же он за женой придет! А если и придет, то где искать ее станет? В доме генерал-фельдмаршала российского? Да и кто его сюда пустит?
- Да вот, хоть денщик Порфирич пустит! - горячо сказала Марта. - А господин фельдмаршал обещал меня домой отослать, если мой муж сыщется.
- Сие есть правда. - подтвердил фельдмаршал. - Ежели где объявится некто Йохан Крузе и опознан будет, как муж моей слуги Марты, я честное слово даю жену ему отдать. А коли помру я по произволению Божьему, сын мой Михайло то учинит. Ежели и его Бог с баталии к себе призовет - то дочерь Анна.
- Благородно, без всякого сомнения, благородно... - согласился Меншиков, хотя меньше всего ему хотелось, чтобы за этой хорошенькой экономкой явился какой-то шведский муж.
Марта Крузе заинтересовала самого Меншикова - красива, умна, умеет себя держать в обществе, нраву горячего и, по всему видно, - пылкого. Роду, конечно, простого и звания скромного... Но он, хоть и первейший государеву советник, чинами не чинится, родами не чванится. Чем ему не метресса будет из этой ливонской Марты? Ежели одеть ее в платье дорогое, да драгоценностей на белую нежную шейку навешать, будет краше, чем бывшая царева любовница Анна Монс! А что грустит о муже своем, в этом большой препоны нет - погрустит и забудет! Швед ее, вернее всего, давно в земле сырой гниет, а если и жив - он самому Меншикову не помеха! Ни одна красавица еще Александра Данилыча не отвергала, не бывало ему в амурных баталиях конфузии! Да и, к тому же, Марта эта так авантажно его встретила, зацвела вся, разулыбалась!
Марта же улыбалась знаменитому красавцу совсем по другой причине. Она почувствовала в этом веселом, обходительном человеке почти что земляка, отцовскую кровь, и этому очень обрадовалась. Вот так, как Меншиков, закручивал и разглаживал усы ее отец, и почти так же дерзко улыбался! Марта сделала Меншикову реверанс и хотела отойти в сторону, но тот решительно и властно удержал ее за руку.
- Не извольте торопиться, фрау Крузе! Сядем за стол, когда хозяева пригласят, приятно побеседуем... О Литве, о Польше, об отце вашем и славных обычаях Литвы и Короны Польской, откуда и мой отец был родом!
Голос Меншикова звучал так сладко и вкрадчиво, и вместе с тем говорил он так приветливо и просто, что Марта, совсем не падкая на лесть и комплименты, поневоле заслушалась. В эту минуту ей подумалось, что
