Меншиков похож на огромного кота, ласкового и сытого, с длинными, пушистыми усами. Рука у него была мягкая, как кошачья лапка, но не следовало забывать, что когти непременно выскочат! На то он и кот, хищник и охотник по рождению! Впрочем, к господскому столу пришлось садиться: Борис Петрович так велел. Сначала Марта намеривалась скромно сесть с краю, как и положено экономке, но Меншиков не позволил. Он шутливо, но твердо настоял, чтобы ее усадили подле него, и все время что-то на ухо ей мурлыкал. Завидная жадность, с которой Александр Данилыч поглощал еду и напитки, совершенно не мешала ему непринужденно беседовать с Мартой. Говорил он о разном - о Литве, Польше, России, Швеции, о войне Московии с Карлом XII, о государе Петре Алексеевиче, но Марта слышала одно - вкрадчивое, завлекающее: "Мур-р! Мур-р-р! Мр-р-рау!". Александр Данилыч нежно терся плечом об ее плечо, точь-в-точь, как это делают ластящиеся коты, и наклонял к ее ушку голову в пышном каштановом парике, и завлекающе улыбался, и руку Марте нежно за локоть сжимал... А уж комплименты говорил так сладко, что у самого слюнки едва не текли! У Марты от этого напора невольно закружилась голова: убаюкал ее хищный кот сладкими речами, вот-вот схватит беззащитную мышку и сожрет! Беззащитную?! Ну уж нет! Марта вырвала свою руку из цепкой кошачьей лапки и хотела отсесть, но хитрец-Менжик каким-то невероятным образом сцепил ножки их стульев так, что от своего порывистого движения Марта едва не грохнулась на пол. Александр Данилыч, конечно же, незамедлительно пришел даме на помощь и удержал, крепко обвив ее стан своей длинной сильной рукой.
- Что вы, фрау Крузе?! Неужели вы меня боитесь?
- Боюсь? Ну уж нет, только не вас! - воскликнула Марта и поймала поощрительный, довольный взгляд сурового Бориса Петровича. Сам он не хотел за своим столом дерзить государеву любимцу, но был втайне рад, что кто-то сделал это за него.
- Люблю в дамах смелость! - хищно промурлыкал кот и нежно коснулся Мартиной щеки своим париком. Она вновь отстранилась, но успела ощутить, что парик Меншикова пахнет чем-то легким и сладким. Сиренью? Лавандой? Вербеной? Боже мой, он душится, как изнеженный щеголь! И при этом говорят, что он - храбрейший командир! Впрочем, Йохан как-то рассказывал ей, что у доблестных кавалеров во Франции тоже принято пользоваться духами и помадой.
- Я - дочь и жена солдата, мне положено быть смелой! - ответила Марта и впервые встретила не соблазняющий, а уважительный взгляд Меншикова.
- Дочь и жена солдата? - переспросил он неожиданно серьезно. - Что ж, это высокое звание, фрау Крузе. И я больше, чем уверен, что вы несете его с честью.
Марта почувствовала, что краснеет. Ах, льстец, ах, опытный дамский угодник, нашел все-таки слова, которые пришлись ей по сердцу! Впрочем, сейчас он говорил серьезно. Кажется, Марта начинала понимать, за что этого щеголя так ценит московский государь. В Меншикове и вправду чувствовалась мощная, широкая, полноводная, как река, природная сила.
- Наша Марта - просто сокровище! - вступила в разговор Аннушка Шереметева. - Весь дом на ней держится. А как она варит кофий!
- Наверное, лучше, чем эта кукуйская чаровница Анна Монс... - едко хихикнул Менжик, но Борис Петрович оборвал его смех.
- Анька Монс блудница была, и прав великий государь, что ее от своей персоны отстранил! - сурово заметил Шереметев. - Марта иного поля ягода, так что извиниться извольте, Александр Данилыч.
- Я ничего такого не подразумевал, господин фельдмаршал! - легко оправдался Менжик. - никаких намеков, оскорбляющих честь фрау Марты. Хотя, Анна Монс и вправду превосходно варила кофий, даже иноземные послы это признавали, сколь она была любезна.
- Слишком любезна, господин Меншиков! - гневно сдвинул лохматые седеющие брови Шереметев. - Льнула к молодому государю, как лист банный, и все его к себе завлекала. Лишнего много было в ее доме наболтано, вот вам мой сказ. Одному святому Харлампию, в коем дипломатия обретает своего небесного покровителя, ведомо, куда растекались из этого дома тайны государевы. Прогнал от себя великий государь сию суку ласкающуюся и Богу слава!
- Стыдитесь, господин фельдмаршал, как же вы можете сравнивать даму, пользовавшуюся конфиденцией самого Петра Алексеевича, с, пардон, сукой, - притворно возмутился Меншиков, но Марта заметила, что слово "сука" он произнес с явным удовольствием и глаза его при этом сально заблестели.
- Иных слов она от меня не заслужила, - отрезал Шереметев.
- Возможно, вы и правы, господин фельдмаршал, - легко согласился Меншиков. - Государь имел веские основания отстранить ее от своей царственной особы. Ныне он ищет себе достойную подругу.
- Подругу? - проворчал Шереметев, скорее для себя, чем для Меншикова. - При живой-то жене, боярского рода...
- Бывшая жена государя, охальница и крамольница, ныне - монахиня! Вам ли про сие не знать, Борис Петрович?! Милость государя не безгранична даже к вернейшим людям его! - голос Меншикова наполнился неожиданной силой. Теперь он говорил жестко и грозно, и старый Шереметьев под грозовым ливнем этих слов даже показался Марте меньше ростом. Вот каким, оказывается, бывает этот кот-мурлыка, женский угодник!
- Судить о делах царицы Евдокии я права не имею. Но волю государя чту, - сдержанно ответил Борис Петрович. - Бывало, московские цари и при живых женах себе новых цариц искали. Но только цариц, а не подруг зазорных.
- При европейских просвещенных дворах должность фаворитки в ранг государевой службы возведена! - с лукавой улыбкой заметил Меншиков.
- Стыд в какой ранг не возведи, он все едино - стыд! - резонно заметил Борис Петрович. И добавил, скорее примирительно:
- Не мне с вами, Александр Данилыч, о государевых семейных делах судить да рядить. Наше дело - военное! Мне скоро к войску в Ливонию и Ингерманландию возвращаться, да и вам - тоже.
- Пора, пора... - рассеянно сказал Меншиков. Казалось, его мыслями на мгновение овладела жестокая музыка далекой войны. Мечтательный взгляд потомка литовских Менжиков скользнул по стенам, по потолку и плотно остановился в вырезе платья Марты. Та почувствовала, что от томительного женского стыда у нее пылают уши.
- Позвольте мне оставить вас, господин фельдмаршал! - обратилась Марта к Шереметеву. - Мне надобно похлопотать на кухне.
- Позаботься, голубушка, чтобы сварили крепкого кофию, - попросил ее Борис Петрович. - А потом к нам возвращайся!
- Непременно возвращайтесь, фрау Марта! - сладко промурлыкал Меншиков и обольстительно ей улыбнулся. Зубы его сохранили идеальную белизну, несмотря на изрядное количество съеденного.
Марта сделала реверанс и вышла из гостиной.
Но неукротимый Менжик настиг ее и на кухне. Властно отослал прислугу, как будто распоряжался в собственном доме, прошелся взад-вперед, и вдруг бесцеремонно обнял Марту за плечи. Он наклонялся близко-близко, так что она снова чувствовала аромат его духов и еще - исходившую от него грубую, опьяняющую мужскую силу.
- Давайте я буду вашим поваренком! - проворковал царский любимец. - Вы увидите, какой отвратительный кофий варю я. Или хотите, я расскажу вам, как мы с мин херцем Питером, вернее, с царем Петром в лагере под Нарвой давили кофейные зерна в котелке рукояткой пистолета... Вы ведь любите военные байки, фрау Марта?.. Пани Марта?.. А, все едино! - он жадно прижался влажными горячими губами к ее шее, чуть пониже темных локонов на затылке.
С Меншиковым было трудно совладать. Но в ту минуту, когда по неписаным законам бога Амура ей нужно было обернуться и встретить его губы своими устами, Марта вдруг очень живо представила себе Йохана. Любимого Йохана, который тоже рассказывал ей чудесные солдатские истории и так любил целовать ее! Марта вовремя проявила чудеса гибкости, выскользнув из крепких объятий Менжика, вырываться из которых силой было бессмысленно. В следующее мгновение у нее в руках оказался дымящийся кофейник.
- Умоляю вас об осторожности, Александр Данилыч, - предупредила она прославленного кавалера, - А то как бы горячий кофий не оставил на ваших дивных шелковых чулках безобразные черные пятна!
Меншиков не разозлился, а весело расхохотался. Про себя Марта отметила: он умеет достойно проигрывать, это делает ему честь. Если бы бедная девушка из Мариенбурга только знала, как она ошибается! Меншиков не умел проигрывать и не проигрывал никогда.
Когда экономка Шереметевых подала в гостиную большой серебряный поднос с кофейником и чашками, Меншиков, как ни в чем не бывало, устремился за ней. Марте казалось, что он жужжит вокруг нее, как пчела. Или как большущий мохнатый шмель... За столом экономку, правда, защищало присутствие Бориса Петровича, Михайлы Борисовича и Аннушки - поэтому Марта старалась держаться поближе к фельдмаршалу и его домашним. Меншиков сидел у Шереметевых долго, вел нескончаемые беседы о доверенной ему "мин херцем Питером" постройке нового города с морским портом и корабельной верфью в устье Невы. Рассказывал Александр Данилыч интересно, весомо, красочно. Марта, несомненно, восхищалась бы его рассказом о величии планов московского царя, если бы это повествование не перемежалось чрезмерно откровенными комплиментами в адрес фрау Крузе.
Когда Меншиков наконец решил уйти, то, прощаясь, задержал руку Марты в своей и что-то быстро вложил экономке в ладонь. Она разжала руку только тогда, когда этот человек, заставивший ее сердце биться чаще обычного, сел в свои сани и скрылся в ночной мгле. На ладони сияло кольцо - золотое, с изумрудом - видно, снятое с его собственного когтистого мизинца. Марта хотела отдать кольцо Борису Петровичу, но тот не принял и сердито сказал:
- Не нравится подарок, так выбрось! А меня этим более не обременяй...
Старику явно хотелось поскорее уединиться со своим сыном и без посторонних глаз поговорить о чем-то важном. С собой в кабинет они захватили сулею вина, а остатки барской трапезы были отданы на разграбление денщику Порфиричу и другим слугам.
Аннушка тоже от кольца отказалась, но и что делать с ним - не посоветовала. Только смотрела как-то странно: словно бы и завидовала, и сочувствовала одновременно.
Выбросить подарок Менжика Марта не решилась - все-таки слишком дорогая безделица! Но и на палец не надела. Решила отдать Меншикову при случае. Спрятала кольцо в шкатулку в своей комнате и позабыла о дорогой игрушке. До времени. Пока время или случай не изменили ее судьбу окончательно и бесповоротно.
Глава 3. ПРИКАЗ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ
Борис Петрович Шереметев мрачно мерил свой кабинет тяжелыми шагами. Кустистые брови фельдмаршала были гневно сдвинуты к переносице, сильные руки сжаты в кулаки... Сейчас он отчетливо, как никогда, чувствовал собственное бессилие перед изменчивой и превратной царевой волей. Он, многоопытный полководец, старый дипломат, человек честный и прозорливый, был так же ничтожен перед грозным царским именем и отданным этим именем приказом, как и последний холоп в стране. Так уж заведено исстари: есть бояре и дворяне, попы и епископы, мещане и крепостные мужики, одни из них владеют и повелевают другими, а перед ликом царевым - все равно смерды и рабы! Повиноваться, не рассуждать и благоговейно
