и Павла своими орудиями перекрыла фарватеры по Неве и Большой Невке, а на острове Котлин вставала еще одна сильная фортеция - Кронштадт. Этой новой крепости Петр, по словам Меншикова, придавал особое значение - она должна была стать главной гаванью для задуманного им флота, обеспечить морской путь из России в Европу.
Почти полгода жила Марта в дому у Меншикова, управляя его хозяйством и постигая законы и обычаи жизни в этой чужой для нее стране. От Йохана Крузе все не было известий. Неужели ее любимый действительно погиб? Нет, не может быть! Но чем объяснить тогда его странное и мучительное для Марты отсутствие? Неужели он забыл о ней или, хуже того, счел ее погибшей? А, может быть, Йохан томится в русском плену и не может прийти за нею? Отсутствие любимого становилось для Марты невыносимым бременем. Каждый день она молилась о его возвращении, но снова и снова всходило холодное северное солнце, а Йохана все не было... Душой Марты медленно, но верно завладевало отчаяние.
Она тщетно пыталась найти хоть какие-то следы Йохана, расспрашивая о своем муже приходивших в дом к Меншикову офицеров. Те отвечали односложно: "Не ведаем. Ничего сделать невозможно!", - и в их глазах читалось глубокое неумение понять ее тоску. Единственный человек, который мог что-то узнать, друг Йохана, бывший уппландский лейтенант Хольмстрем, по слухам был где-то во Пскове, продолжая подневольно обучать русских драгун мастерству клинка. Его тщательно охраняли, чтобы столь ценный наставник не вздумал сбежать, и снестись с ним письменно или через проезжих людей не было возможно. В отчаянии Марта однажды обратилась за помощью даже к единственному человеку, на помощь которого в поисках мужа рассчитывать было напрасно, - к Меншикову. На просьбу Марты узнать, нет ли среди содержащихся в плену шведов трубача Йохана Крузе, Александр Данилыч ответил неожиданно грубо: "И узнавать не стану! Он мне не надобен, а вы его забудьте. Ради своего же блага!".
С тех пор зыбкое уважение, которое Марта начала было испытывать к этому человеку, сильно пошатнулось. Теперь в присутствии Меншикова Марта вела себя сдержанно и сухо, давала понять, что выказывает ему почтение только как служанка - владельцу дома, не более. В глаза ему смотрела дерзко и с вызовом, и все ждала, когда зашипит от досады хищный кот-охотник, вздыбит шерсть и бросится на нее.... Но Менжик словно не замечал ее дерзости: все так же любезничал и при случае осыпал комплиментами, улыбался белозубо и вел себя, как ни в чем не бывало. А потом и вовсе внезапно отбыл из Санкт-Питербурха в Ливонию, на театр военных действий.
"Ничего! - думал Александр Данилыч, уезжая. - Некуда от меня деться этой чухонке! Пущай ее, в одиночестве посидит, да поскучает! Нутро-то бабье свое возьмет, авось, посговорчивее будет, как возвернусь". О том, что с войны возвращаются не все, он и не думал. Крепко верил сын худородного литовского шляхтича Менжика в свою счастливую звезду, и высоко всходила эта звезда на державном небосклоне. Да и не вовремя было на баталиях погибать: слишком уж соблазнительная добыча ждала его в Петербурхе!
Меншиков, знаток и покоритель женщин, любил и вожделел их, но уважать - не уважал. "Бабы - дуры, мыслят не башкой, а нутром своим жарким, - думал порою Александр Данилыч. - Нет среди них той, которая ради лучшего мужика худшему бы рогов не наставила!" Но к Марте он впервые испытывал нечто вроде уважения и восхищения. В этой симпатичной и нежной на вид молодой женщине ощущались и смелость, и мощная внутренняя сила, и непокорность - черты редкие в женщинах! Потому особой заслугой было бы завоевать такую, покорить ее упрямое сердце, заставить растаять под жаркими лучами его страсти и потом в сладкой истоме шептать на ложе те самые слова, которые так часто слышал Александр Данилыч из женских губ... Однако такую фортецию с наскока не возьмешь, понимал он, и потому вел осадные работы по всей амурной науке. Он не тревожил Марту пустыми домогательствами - не хотел раньше времени сводить богиню с пьедестала. Ничего, дай срок, и окажется богиня самой обыкновенной бабой, мягкой и сдобной, как и все они, от крестьянки до княгини, и разомлеет в его объятиях! А никого женщины не ласкают так страстно и так жадно, как победителей!
Вдоволь поводили Меншикова по Ингрии да по Ливонии марсовы дороги, повоевал достойно, храбро. Славу самого фельдмаршала Шереметева безродный Менжик оспорил, не раз шведов на сухом пути и на воде бил, сильные города Дерпт да Нарву на шпагу брал. Получил за подвиги сии из щедрых рук государевых высокий чин генерал-поручика и в Санкт-Питербурх свой героем вернулся. Иным вошел Александр Данилыч в сой дом, не легкомысленным версальским щеголем, не лукавым Котом Котофеичем - мурлыкой, а сильным орлом, прилетевшим с батальных полей с лавровой ветвью славы в мощных когтях! В генеральском мундире с золотым позументом, из которого еще не выветрился пороховой дым сражений, с роскошным трехцветным шарфом через плечо, бряцая тяжелой боевой шпагой и длинными шпорами. И взгляд - орлиный, и поступь - геройская, голос - громкий и зычный, словно кавалерийский рожок, зовущий стальные эскадроны к смерти и к победе. Прислуга возбужденно высыпала навстречу, и Марта в том числе. Удивительно, но ту минуту этот противоречивый и двуличный человек снова почти понравился ей. О, если бы в этой широкой груди билось такое же простое и искренне сердце, каким было сердце ее Йохана! Быть может, она и смогла бы тогда взглянуть на Менжика поблагосклоннее...
Поймав затуманенный, мечтательный взгляд прекрасной экономки, Меншиков широко заулыбался в ответ. Сдается, сдается на аккорд фортеция мариенбургская! Не иначе, уже этой ночью падет среди пуховых перин и сладостных стенаний! Слава тебе, блистательный Марс, вновь побеждаешь ты и Амура голозадого, и грудастую Венус, бабскую богиню! Но хищный, победный блеск белых зубов Менжика вмиг отрезвил Марту, рассеял лукавое наваждение. Да как она посмела подумать о своем Йохане - "был"?! Он непременно жив, и жив, быть может, только ее верностью и ее любовью! Словно пытаясь оправдаться перед далеким любимым, Марта придала своему личику непроницаемо-безразличное выражение и глянула на любимца Марса и Амура так холодно и презрительно, как только могла.
- Вы, верно, с охоты или с машкерада, сударь? - произнесла она скучающим тоном первую же обидную фразу, которая пришла в голову. Меншиков подскочил, словно ошпаренный. "Ах ты, чертовка!", - Александр Данилыч попытался сграбастать экономку в объятия и запечатать эти дерзкие уста своим поцелуем, но она ловко выскользнула и убежала.
Этим вечером Меншиков велел накрыть пышный стол, но гостей приглашать не стал. Вместе этого он уселся за трапезу сам и велел позвать к себе экономку. Марта явилась, ожидая самого худшего.
- Садитесь, фрау Крузе, разделите скромный ужин воина, уставшего от трудов марсовых! - галантно, но совершенно спокойно, без амурных страстей в голосе, пригласил ее Александр Данилович. - Вы ведь жена солдата и не должны брезговать солдатской трапезой! Как сейчас помню, вы изволили рассказывать мне о муже вашем, трубаче Уппландского, кажется, полка...
Марта почувствовала, как у нее лихорадочно заколотилось сердце и перехватило дыхание. Неужели он что-то знает, этот хитрый Менжик? Или это просто новая уловка... Она почтительно поклонилась и присела на краешек стула.
- Сударь, неужели вам, наконец, есть что рассказать мне о нем? - не выдержав ожидания, спросила Марта и ладони ее помимо воли сдвинулись в умоляющем жесте.
- Конечно есть! - с готовностью ответил Меншиков. - Я, уважая ваше горе, тщился разыскать его, пани Марта. Но ни среди живых, ни среди мертвых не отыскался супруг ваш. И кто знает, где его искать? Но не надо отчаиваться! Давайте лучше выпьем с вами! Выпьем за его здоровье, коли он жив, и за упокой его души, ежели умер...
Марта настолько привыкла за эти бесконечные месяцы к безвестности, что слова Меншикова даже не расстроили ее. "Не отыскался ни среди живых, ни среди мертвых, - машинально повторила она. - Что ж, это все лучше, чем убит!"
- А разве можно так пить, разом - и за здравие, и за упокой? - рассеянно поинтересовалась она, принимая из рук Александра Данилыча искрящийся хрустальный бокал, наполненный густой, темно-красной жидкостью.
- У нас на Руси всяко пить можно! - рассмеялся Меншиков и одним махом опрокинул свой бокал в глотку. - Это было за упокой, коли уж так ему на роду написано! А нынче давайте чокнемся с вами и выпьем за здравие супруга вашего!
Их бокалы сдвинулись с легким мелодичным звоном. Марта пригубила вина, и жизнь на мгновение показалась ей не тягостной и унылой, а веселой и легкой, как этот сидевший рядом человек. Захотелось выпить еще. Она снова поднесла бокал к губам. Губы стали вишневыми... Менжик достал батистовый платок, пахнувший вербеной, протянул к ней руку и вытер ее уста... Потом подлил еще вина... После второго бокала комната поплыла у Марты перед глазами. Меншиков придвинулся к ней, и его длинные, до плеч, завитые на концах темные волосы ласково, словно кошачья шерсть, коснулись ее щеки. Марта вдруг истерически рассмеялась.
- Вы словно кот, сударь! - зашлась она в нервном смехе. - И шерсть кошачья...
- О чем вы, фрау Марта? - удивился Менжик. Он осторожно взял ее за запястье и припал липкими от вина губами к ее руке. Марта вырвала руку, но Меншиков обнял ее за плечи. Она вновь отстранилась, но вино допила до конца. Стало еще легче и веселее. Захотелось смеяться и танцевать - хотя бы с Менжиком! Он явно почувствовал тайное желание Марты и, изысканным жестом подав руку, вывел ее из-за стола.
- Изволите танцевать, пани Марта? Хотите, покажу я вам пикантный французский танец вольс? Вольсы танцевали при французском королевском дворе еще в шестнадцатом столетии...
Марта на мгновение задумалась, хотя мысли после всего двух бокалов вина были странными и спутанными. "Уйти? Остаться? Надо, непременно надо уйти! Ах, как же он на самом деле похож на кота! Так забавно! Наверно, у него на голове не волосы, а кошачья шерсть...". Марта нелепо и истерически расхохоталась и прикоснулась к черным кудрям галантного кавалера. Он охотно подставил ей голову - точнее, картинно пал перед дамой на колено и слегка нагнулся. Ливонской пленнице показалось, что он сейчас заурчит от удовольствия, и он действительной призывно и шаловливо заурчал: "Мур-р-р! Мр-р-рау!". Или это ей только послышалось?
- И вправду - шерсть! - все с тем же нелепым смехом, который лился из нее, как вино из открытой бутылки, проговорила Марта.
- Пардон, я не понимаю! - удивился Меншиков и взглянул на нее как-то странно, даже сочувственно. Наверное, подумал, что бедная девочка слегка спятила от тоски и одиночества.
- Это не важно, - отстраненно сказала Марта. - Совсем не важно. Ничего уже не важно...
- Так показать ли вам вольс? - настаивал галантный кавалер.
- Покажите... - нетвердым голосом сказала Марта. Впервые вино действовало на нее таким странным образом. Впрочем, в Мариенбурге, в пасторском доме, она почти не пила вина. Уж не подмешал ли коварный обольститель Менжик чего-то в ее бокал? - мелькнула
