амурных вздохов. Царь отличался лаконичностью и ясностью мысли, не то, что его лукавый друг Меншиков, любивший пышные и обтекаемые фразы, которые, как в глубине души считала Марта, мало что говорили ни уму, и еще меньше - сердцу. Однако, Даше лукавые меншиковские излияния нравились - и слава Богу! Марте же больше по сердцу было то, как Данилыч с некоторых пор разговаривал с нею: как равный с равным, товарищ с товарищем. Быть может только на глубине его глаз еще затаились амурные бесенята - но совсем крошечные!
В тот вечер в театре царевны Натальи играли пьесу о царице Эсфирь и царе Артаксерксе - длинную и торжественную, сочинения пастора из Немецкой слободы Иоганна Грегори. Называлась эта пьеса "Артаксерксово действо" и, как рассказывала царевна Наталья, ставилась еще при царе Алексее Михайловиче, в этих самых комедийных хороминах. Царевна, конечно, внесла в спектакль и в текст пьесы некоторые усовершенствования: сократила самые длинные и невразумительные места, несколько оживила действие и удалила "лишних" персонажей. При батюшке царевны, Алексее Михайловиче, пьеса длилась целых десять часов, но царевна прекрасно понимала, что прыткие и шумные преображенцы и вертлявые, то и дело заливающиеся кокетливым смехом девицы-актерки не выдержат и трех! Поэтому действо пришлось "подрезать", как выразилась царевна.
Во времена царя Алексея Михайловича "Артаксерксово действо" было оперой, а при Наталье музыкальное действо превратили в словесное. Оставили лишь несколько коротких песенок, которые исполняли наемные певцы и певицы из Немецкой слободы. Ни Марту, ни Дашу, ни сестер Меншиковых Господь голосом не наделил. Зато Дарья, игравшая первую, оставленную жену Артаксеркса, царицу Астинь, оказалась отменной актеркой - где нужно - величавой, где нужно - томной или глубоко несчастной. Страдать она умела и на сцене, и в жизни, и как будто получала от этого неизъяснимое, ей одной понятное удовольствие.
Марте досталась роль прекрасной Эсфири - как и следовало полагать. Царевна самолично проследила за тем, как комнатные девушки обряжали Марту в длинные, просторные одежды, закрепляли на талии золотой пояс и укладывали волосы в высокую, затейливую прическу. Меншиковские сестры от главных ролей отказались - со вздохами, охами и причитаниями, что, де мол, не справятся. Не хотелось им зубрить длинные и пышные фразы, придуманные пастором Грегори! Зато Мария и Анна согласились быть "комнатными девушками" обеих цариц и, стоя за кулисами, тратили последние перед началом спектакля мгновения на кокетливую болтовню с офицерами-преображенцами. Варя, по причине своей некрасивости, играла пожилую рассудительную жену Мардохея - мудрого родственника Эсфири.
Царем Артаксерксом вызвался быть артиллерийский секунд-майор - плотный, круглолицый, с откровенно просвечивающей на макушке ранней лысинкой, несколько скрадываемой косматыми бакенбардами. "Ну, чисто сатрап азиатский!", - сказала про него Даша, когда на ней остановились темные, как сливы, грозные глаза капитана. Этот офицер большую часть отпущенного ему Провидением времени провел не с дамами, а с пушками, на славной войне с шведами, которая все никак не могла закончиться. Потому к Астини и Эсфири он подходил, словно к пушкам, сурово печатая шаг и решительно насупив редкие брови. Марте казалось, что вот сейчас он завопит: "Заряжай!", крепко-накрепко схватит ее поперек талии и затолкает в орудийное жерло. Говорил артиллерист зычно, смачно, речь свою оснащал крепкими армейскими выражениями и даже однажды, в запале репетиции, крикнул Дарье: "Молчать! Не сметь возражать мне!". Девица Арсеньева испугалась и заплакала. Потом офицер, конечно, просил прощения у невесты "самого Алексан-Данилыча", просил скупо, по-солдатски, и даже приложился к руке Даши, казенно, как будто подписывал прошение об отпуске. Говорить тихо или хотя бы негромко этот офицер, казалось, не умел вовсе и все время орал, как на плацу. Царевна Наталья попыталась было одернуть секунд-майора, но тот загромыхал, бешено вращая глазищами: "Каков есть, сударыня-царевна! Иначе говорить не умею. Голос у меня для командования батареей наилучшим манером пригодный!". "Для Артаксеркса - сгодишься", - милостиво сказала на то царевна и отошла от артиллериста подальше, а то как бы не придавил ненароком! Марта с ужасом думала о том, как ей придется обниматься с этим солдафоном в конце представления...
Мардохея, мудрого дядю Эсфири, и будущего советника грозного Артаксеркса, играл тот самый поручик с грустными глазами, который украдкой передал записочку Варе Арсеньевой. Был он приятен, учтив, но выглядел бесконечно усталым, словно война и государева служба преждевременно отобрали у него молодость и силы. Поручик, если, конечно, не зубоскалил и не пьянствовал с друзьями, то и дело мрачно вздыхал, горько улыбался и тихо говорил о печальном и несбывшемся. "Ну и кавалер бедной Барбаре достался! - подумала Марта. - Посмотришь: и хорош, и умен, а жизни в нем мало! Не расшевелит он сердца ее! Питер не любил ее, лишь утешить хотел... Этот же, хоть молодой, да душою постарел, скупы на любовь такие души! Как это говорят русские: "Из огня - да в пламя!".
Роль лукавого и преступного советника Амана, желавшего предать смерти еврейский народ, досталась молоденькому кудрявому подпоручику, который пытался обхаживать одновременно и Дарью Арсеньеву, и меншиковских сестер. Он посмотрелся в любезно предложенное Дашей зеркальце, лихо закрутил свои мягкие усики и попытался придать своей жизнерадостной симпатичной физиономии выражение подлое и змеиное. Получилось у него скверно.
"Для господина Меншикова - роль сия! - подумала Марта. - Вот кто на деле Аман, советник лукавый, но гибкого ума и мужества не лишенный! А Мардохей - это пастор Глюк, кто же еще! Царица Астинь в Суздали, в монастыре томится... Артаксеркс московский - Петер мой - все с Его Величеством Карлом Шведским силами меряется!".
Царевна Наталья, со своей покрытой алым сукном лавки в первом ряду, взмахнула батистовым, с кружевами, платочком и представление началось. Слушая звонкие, дрожавшие - порой от грусти, а временами - и от кокетства, голоса новых актерок, Наталья вспоминала первое представление "Артаксерксова действа", которое она увидела еще ребенком. Тогда они с матушкой, царицей Натальей Кирилловной, сидели не на покрытых алым и зеленым сукном лавках, вместе с другими знатными зрителями, а высоко-высоко, на зарешеченном балконе, словно пташки в темнице. И еще хорошо, что царице с дочерью да комнатными девушками разрешили смотреть на представление с балкона - в былые времена женщин и близко бы не подпустили к "срамному действу"! "Бесовским искушением" и "срамом" бояре называли новомодное развлечение, на которое решился царь Алексей, чтобы порадовать вторую супругу - худородную Нарышкину, воспитанницу ненавистного старой знати Артамона Матвеева.
Боярина Матвеева старая московская знать считала "пришлым", другом всякой немчуры, голи перекатной. Женат был Артамон Матвеев на шотландке Машке Гамильтонихе - лютеранке проклятой! Не брали бояре родовитые в расчет того, что Мэри Гамильтон приняла православие и стала Евдокией Григорьевной, говорили, что, сколько лютеранов да латинян всяких в православие не обращай - еретиками были, еретиками и помрут. А Наталья Нарышкина, околдовавшая царя Алексея Михайловича своими бабьими чарами, при Гамильтонихе комнатной девушкой состояла, значит - и сама обасурманилась! Ишь ты, царица нежеланная, уговорила царя Тишайшего, правдами и неправдами, комедийную храмину в Преображенском завести да представления в ней показывать! Тьфу ты, срам какой! Собрали для этого представления иноземных скоморохов, голь перекатную из Немецкой слободы, да глотки драть заставили! Хорошо еще, что в срамном действе этом одни мужики играют, а не бабы прелестями своими зазорными прилюдно трясут! Да только кого вот играют мужики эти лютеранские - баб!! Тьфу ты, пропасть!
Царевна Наталья, как и ее любимый брат - Петр, с детства ненавидели боярскую косность и глупость. Наталья Алексевна не могла без ужаса и содрогания слышать страшные рассказы матушки и Петруши о том, как вытащили с кремлевского Красного крыльца боярина Артамона Сергеевича Матвеева, первого батюшкиного советника, и бросили на стрелецкие копья! Царевна гордилась тем, что ей удалось уберечь от страшной расправы и спрятать в своих покоях сына убитого Артамона Сергеевича, Андрея, да еще деда своего - Кирилла Полуэктовича Нарышкина, и дядьев - Ивана, Льва, Мартемьяна и Феодора Кирилловичей - целую толпу. Не обыскали мятежные стрельцы, царевны Софьи псы верные, натальин терем - Богородица спасла! А Петруша, братик бедный, сам увидел, как Артамона Сергеевича на куски изрубили! До сих пор этот ужас детский сидит в Петруше, как заноза, - гневлив он не в меру, чуть что - страшен становится, точно зверь лютый! Раньше царица-матушка брала в нежные руки гребень деревянный да расчесывала Петруше непокорные кудри, он и добрел, милость своим подданным являл. А нынче только новая Петрушина зазноба, Катерина, на такие подвиги способна - женился бы он на ней, да поскорее, а то тьму народу он ни за что ни про что губит! Дунька-дура никогда с Петрушей обращаться не умела, только гневила его попусту. Алешку жаль, царевича. Пока он здесь, в Преображенском жил, мирила его Наталья Алексеевна с отцом, а теперь некому за Алешеньку перед царем заступиться! Меншиков, знай свою правду гнет, а пожалеет ли Катерина царевича, Бог весть... Свои дети у них с Петрушей вскорости пойдут - кто же чужих детей жалеет?! Хотя на вид она, Катерина, ничего - добрая!
А между тем, на сцене, грозный царь Артаксеркс уже отверг гордую царицу Астинь и возжаждал новой любви. Появилась Марта - сначала бедная еврейская девушка Эсфирь, а потом и новая жена царя, заступившаяся перед ним за свой народ.
- Яви милость, царь, ваше пресветлое величество, спаси от лютой смерти народ иудейский! - горячо воскликнула Марта-Эсфирь, упав на колени перед артиллерийским секунд-майором, игравшим Артаксеркса. Тот грозно выпучил глаза и нахмурил брови, словно собирался распечь нерадивого солдатика, забывшего после выстрела прочистить ствол банником.
- Ежели я, властитель самодержавный, милость твоему народу явлю, чем мне за это отплатишь?! - громыхнул Артаксеркс, как будто отдавая рапорт.
- Своей любовью, ваше пресветлое величество! - Марта обняла колени грозного царя-майора.
- И вправду любовью отплатишь, Катя?! Не обманешь? - раздался вдруг из прохода между лавками знакомый веселый голос.
Марта от удивления застыла на месте - не решаясь ни подняться с колен, ни продолжать сцену. Зато артиллерийский майор вдруг грубо оттолкнул ее, вытянулся во фрунт и взревел: "Здравия желаю, Ваше царское Величество!!!".
- Петруша, ангел мой, братик! Вот счастье-то какое!.. Не ждали мы тебя, государь! - радостно закричала царевна Наталья и бросилась на шею Петру.
- Полно, сестра, не суетись! - пытаясь высвободиться из горячих сестринских объятий, говорил царь Петр. - Навестить ваше бабье
