настроении, и уважил бы ее просьбу. Но разве Борис Петрович, так презиравший "шельму Меншикова", стал бы относиться с уважением к женщине, ставшей, пусть и ненадолго, любовницей Алексашки?! Возможно, фельдмаршал пожалел бы Марту, но его жалость носила бы теперь оттенок презрения, а этого дочь Самойла Скавронского не смогла бы снести!
Вернуться в дом пастора Глюка после всего, что случилось, она тоже не считала себя вправе. Значит, теперь ей оставалась одна опора и защита - царь Петр. Один Петр не презирал, а уважал ее. Один Петр понял, что связь Марты с Меншиковым - дело случайное и прошлое - и не осуждал ее за это связь. В чем-то этот порой жестокий и бесноватый, а порой - великодушный человек, был проницательнее и терпимее пастора Глюка и фельдмаршала Шереметева. Да и если бы сам Йохан появился сейчас на ее пороге - разве он не стал бы презирать жену за связь с Меншиковым и странную дружбу с вражеским монархом, разве смог бы по-прежнему любить ее такую?!
В последнее время Марта стала презирать сама себя - поэтому и приписывала это презрение окружающим. Петр один не презирал ее - в этом Марта была уверена! Он сам был не праведником, а грешником, как и она теперь, но грешником не до конца заблудшим, и в чем-то - снисходительнее праведных. Петр Алексеевич не пытался судить свою Катю - ибо кто без греха, особенно в делах любовных?!
Позволить Марте уехать в Ливонию Петр не мог и не хотел - Россия по-прежнему воевала с Швецией, а Ливония на многие годы стала театром военных действий. К тому же, догадывалась Марта, Петр мог предоставить ей относительную свободу и даже (на первый, поверхностный взгляд) не посягал на нее лично, но никогда бы не позволил своей целительнице покинуть Россию. Она была обречена на Россию - нелюбимую, чужую, жестокую, но непоправимо судьбоносную.
Россия стала ее судьбой, и Марта сопротивлялась этой судьбе, как могла, и в глубине души понимала, что сопротивление бесполезно. Богу было угодно оставить ее в этой и поставить рядом с ее полубезумным и могучим - и телом, и духом - царем, для того, чтобы она смягчала его гнев и усмиряла черную тень, жившую в его душе.
Петр Алексеич упрямо называл Марту Катей, Катеринушкой. "Почему Катей?", - настойчиво спрашивала она. "Нешто ты не знаешь про святую Екатерину Александрийскую? - удивился Петр. - Или тебе пастор Глюк про нее не рассказывал?".
К своему стыду, Марта не всегда внимательно слушала благочестивые рассказы пастора в дни своей безвозвратной юности и тем немногим, что она знала об этой святой, была обязана менее просветленному рассказчику - Алексашке Меншикову. Она знала, что память Святой Екатерины равно почитается тремя церквями - Католической, Протестантской и Православной. Родилась она в древнем городе Александрии, знала труды многих мудрецов греческих и римских, преуспела в науках, освоила медицину и владела благим искусством врачевания. Именно потому Петр называет ее Катей! Неужели царя так потрясло ее скромное искусство?! Но ведь всему этому она обязана пастору Глюку, умевшему исцелять бесноватых!
- Я почти ничего не знаю! - объяснила царю Марта. - Я не владею искусством врачевания. Я лишь однажды видела в Мариенбурге, как пастор Глюк исцелил несчастного, одержимого нечистым! Вот и все...
- Достойный человек этот пастор Глюк! - признал заслуги пастора Петр. И вдруг спросил, пытливо заглянув ей в глаза:
- Может, приехать к нему за тебя посвататься?! Иль откажет царю?
- Честь велика безмерно. Но я замужем, Ваше Величество, - решилась напомнить царю Марта.
- Знаю, Катя! И все ждешь ты своего солдата, жданки прождала, ожидаючи! Обнял бы я тебя да поцеловал крепко-накрепко, да не хочу, чтобы ты его в этот час себе представляла! Не хочу, чтобы он нам мешал... Хочу, чтобы ты меня, а не его любила!
- Как же вы будете меня любить, Ваше Величество? - смело спросила Марта. - А как же ваша супруга? Царица Евдокия?!
Петр вскочил, выпрямившись во весь свой гигантский рост, так внезапно, что храбрая Марта в ужасе отшатнулась. Лицо царя уродливо передернулось, глаза налились кровью, он стиснул здоровенные, облупленные, как у простолюдина, кулаки и угрожающе навис над девушкой.
- Да как ты смеешь, девка чухонская!? - в исступлении заорал он. - Как смеешь царя судить?! Как смеешь про Дуньку-дуру меня пытать?! Не сметь про нее!!! Имени ее не желаю слышать!..
К счастью для Марты, в эту минуту в дверь с докладом неосмотрительно заглянул денщик, и безумный гнев царя обрушился не на нее, а на невольного свидетеля этого нервного выплеска. Ухватив рослого гвардейца за шиворот и за портупею, Петр, словно щенка, поднял его на воздух и яростно вышвырнул обратно. В сенях загрохотала сбитая утварь и приглушенно раздалась болезненная брань невинно пришибленного служаки. Тяжело дыша, царь прислонился к притолоке. Марта осмелела, подошла к нему сзади и ласковыми, массирующими движениями коснулась его висков. Прикосновение ее рук оказало на Петра поистине волшебное действие. Взгляд его вновь стал осмысленным. Помолчав немного, Петр заговорил:
- Евдокия мне более не жена. И не царица. Инокиней Еленой ее теперь зовут. Предала она меня - загордилась, заговоры против царя и дел царских составляла! За то и была наказана. Говорить про нее более не хочу. Да только сын от нее у меня остался, Алешка! Знаешь, верно... Страшусь я: не ее ли поля ягода подрастает! Я ныне верного друга себе ищу - такого, как ты, Катя.
- Тогда обнимите меня, государь, - тихо, словно решаясь на отчаянный шаг, сказала Марта.
- И что же, полюбишь меня? Забудешь своего шведа?
- Не забуду, Петр Алексеевич...
- Тогда зачем мне обнимать тебя такую? Чужую? Я царь! Мое дело повелевать, а не навязываться! Да что - царь? Любой мужик, который себя уважает, бабе насильно навязываться не станет!
- А вы все же обнимите меня, Петр Алексеевич, - попросила царя Марта. - А там... Поживем-увидим...
- Что увидим, кудесница?
- Быть может, я смогу вас полюбить... Если Йохан за мной не вернется.
- А ежели вернется? С ним от меня уйдешь!?
- Уйду, Петр Алексеич! Уйду, Ваше Величество, простите.
- Что ж это за любовь такая, Катя? Не по мне такая любовь!
- Какая есть, государь. Так женщины любят второго в своей жизни мужчину...
- Ишь ты, второго! А Алексашка каким по счету был? - съязвил царь.
Марта вспыхнула от оскорбления и обиды.
- Никаким он у меня не был! Не первым, ни вторым, ни третьим! - воскликнула она. - Нрав господина Меншикова вам не хуже моего ведом! Но он в своих винах передо мной извинения принес, и прощен был. Не к лицу вам, государь, заставлять меня вспоминать эту грязную историю и упрекать меня ею!
- Ладно, Катя, - смягчился Петр, - я тебя Алексашкой не корю - знаю его, шельмеца! Немало он, сволочь, девиц перепортил. А ведь невеста у Алексашки имеется! Арсеньева Дарья, при сестре моей Наталье состоит, знаешь, небось?!
- Про невесту его ныне знаю, государь. Однако та неправда лежит между ними двоими, им и надобно с нею жить или расставаться. Нам, Петр Алексеевич, надлежит не о них, а о нас двоих помыслить. Судил ли Господь быть нам с вами вместе, не прогневается ли? Вы ведь перед лицом его женаты, государь, и я - жена моего Йохана...
- Ты меня не наставляй, праведница! - прикрикнул на Марту Петр. - Я твоих грехов не вспоминаю, да и ты мои оставь в покое... Солдата своего шведского мне в глаза не тычь, про первую да вторую любовь не рассказывай! Любишь меня - так люби, а не любишь - просить не стану! Останешься лекаркой моей, как была, коли прок от твоего волхования и далее будет. А нет - так ступай на все четыре ветра, коротай одна свой бабий век!
- Я не хочу - одна! - вырвалось у Марты. - Я хочу с вами, Петр Алексеевич! Сейчас - с вами, а потом - как Бог рассудит ...
- Бог уже рассудил. Быть тебе со мной и ныне, и потом! - уверенно произнес царь и поцеловал ее так горячо и властно, словно ставил на ней свое государево клеймо.
Вскоре после этого объяснения Марта по повелению Петра переехала в его летний дворец в подмосковном селе Преображенское, где управляла своим шумным "бабьим царством" или, по новомодному, фрау-циммером , царева сестра Наталья Алексеевна. Теперь Петр изредка называл Марту своей невестой. Никто в достоверности не знал, что случилось с настоящим мужем царевой фаворитки, Йоханом Крузе... Однако мог ли безвестно канувший в кровавый водоворот войны солдат встать на пути у всевластного государя самого обширного в Божьем мире земного царства?
;
Глава 2. БАБЬЕ ЦАРСТВО
- Говори прямо, Катерина, любишь ли ты моего царственного брата или равнодушна к нему? - спрашивала у Марты круглолицая и темноглазая, чернобровая, как Петр, но не долговязая и худая, а приятно округлая, невысокая женщина, одетая по-европейски. У нее было такое же, как и у Петра, неуловимо меняющееся выражение глаз: веселое и открытое, когда она хотела выразить милость и приязнь, и сердитое, грозное, когда что-то было ей не по нраву. Сейчас она говорила сурово и, так же как и Петр, пристально заглядывала Марте в глаза, словно хотела уличить свою гостью в неискренности.
Любимая сестра царя, Наталья Алексеевна, принимала Марту в Преображенском дворце, деревянном, с множеством покоев, коридоров, ходов и переходов, построенном еще при Алексее Михайловиче. Но кабинет царевны удивительным образом отличался от покоев Аннушки Шереметевой или других известных Марте высокородных дам. Впрочем, ливонская пленница повидала таких дам немного - разве что пасторшу Глюк, урожденную фон Рейтерн, да дочку фельдмаршала Шереметева. Но в их покоях не было массивного дубового стола, заваленного бумагами и книгами, как в кабинете царевны, и высоких деревянных шкафов, за стеклянными створками которых, словно солдаты во фрунт, были выстроены бесчисленные тома. Такой стол и шкафы с книгами Марта видела только в кабинете пастора Глюка, но вместо огромной Библии и богословских трудов на столе Натальи Алексеевны лежали совсем другие сокровища. На одной из книг, толстенной, с золотым обрезом, Марта увидела надпись "Moli;re". Ах, кажется, это по-французски... В руках царевна держала машкерадную маску из голубого бархата с золотой бахромой. Сильные и короткие, почти, как у брата, пальцы Натальи Алексеевны крепко сжимали изящную перламутровую ручку маски. "Так сжимают меч или скипетр...", - пронеслось в голове у Марты. В кабинете было темно и прохладно, а за окнами дышал свежестью и сиренью солнечный весенний день.
- Отвечу прямо, ваше высочество, - бестрепетно выдержав взгляд Натальи Алексеевны, ответила гостья. - Я стараюсь полюбить царя Петра. И очень благодарна государю за то, что он спас меня от коварства господина Меншикова!
- Стараешься? - уже с меньшей строгостью переспросила Наталья Алексеевна. - Ну, старайся, коли судьба твоя такая! И какое же это коварство наш сердешный друг Александр Данилыч к тебе проявил? Неужто обольстить пытался, греховодник знатный?
- Пытался, - скромно призналась Марта.
- Вот негодяй! Вот коварный соблазнитель! - рассердилась царевна. И крикнула, обратившись к некрасивой, но бойкой на вид фрейлине с умными, живыми глазами:
- Варя, приведи сестру свою Дашу, пусть узнает, что ее жених, кобель блудливый, творит в нашей столице новой, от глаз невесты
