Сказка Смутного времени

фонтаны брызг и наслаждались коротким отдыхом так, как умеют только солдаты. Марине в ее палатку принесли наполненную водой бочку. Караульщики истово побожились, что, покуда она будет «плескаться», они повернутся спиной. Только теперь Марина почувствовала омерзение от грязи, покрывавшей ее тело. Когда же она мылась в последний раз? Кажется, еще до бегства из Астрахани, о ужас!! Лилейная панна из Сандомирского замка сделалась неприхотливой, словно грубый солдат…
Раздевшись до рубашки, Марина легко перебралась через бортик бочки и с наслаждением погрузилась в воду. Нырнула с головой, разбирая и промывая пальцами свалявшиеся пряди волос. А когда вынырнула – вскрикнула от неожиданности, возмущения и страха: прямо подлее ее нехитрой купели стоял молодой стрелецкий начальник и лукаво смотрел на нее сверху вниз, улыбаясь во все свои сахарные зубы.
- Как вы могли посметь?.. – Марина чуть не захлебнулась водой и закашлялась.
Сильвестр Онучин улыбнулся еще слаще:
- Хотел я, панна, поговорить с вами наедине, спросить вас, - вкрадчиво заговорил он. – Правду ли говорят людишки разные, что вы, панна, в Тушинском лагере ближним своим любовью за службу платили?
Марина в пылком гневе вскочила на ноги и тотчас, догадавшись, что предстала перед сладострастным воином в не слишком целомудренном виде, соблазнительно облепленная тоненькой мокрой рубашкой, плюхнулась обратно в бочку.
- Как у вас хватает бесчестия вымолвить такое, пан?! – задыхаясь от стыда и от ярости, выдохнула она.
- Честь и бесчестье ляхам своим оставьте, прекрасная панна, - проворковал стрелецкий голова. – А я вам службу свою предложить хотел, услугу великую оказать.
Сахарка Онучин наклонился к Марине совсем близко, так, что она почувствовала приторный запах каких-то персидских благовоний, исходивший от его изящно подстриженной бородки.
- Хочешь ли, чтобы я мальца, сына твоего спас? – доверительно зашептал стрелецкий начальник, снова обращаясь к своей пленнице на «ты», как было в обиходе у московитов. – Хочешь, свезу его тайно на берег, найду бабу какую, казачку, либо татарку ногайскую, у которой дитя померло, ей малого и оставлю. Она примет, бабьё-то, оно к чадам добросердечное!
- А когда хватятся пропажи мальчика, станут искать? – холодея от внезапной надежды, едва слышно спросила Марина.
- Не хватятся, касатушка моя! Я воеводе скажу: помер де малец, ты, ясное дело, повоешь пожалостливей, а в воду мы куклу тряпичную кинем. Камней напихаем и кинем… А ты полюби меня за это раскрасавица, приголубь, удели сладости лона твоего да персей дивных…  
Стрелецкий голова вдруг протянул свои крепкие, унизанные перстнями руки и властно взял Марину за плечи, жадно стиснул их, не боясь омочить рукавов кафтана, скользнул ловкими перстами вперед, на грудь. И в тот же миг она вдруг отчетливо прочитала по наглым, бесовским искоркам в медовых глазах красавца Сахарки обман и глумливую насмешку. Ничего этого не будет, он не хочет спасти Яничека, а даже хотел бы – не смог! Насколько жалок его пустой обман с «тряпичной куклой» - только безумное от любви и тревоги материнское сердце смогло бы поверить в его возможность! Этому сладострастнику нужно только ее тело, только вожделенная плотская победа над несчастной пленницей… Извернувшись, Марина изо всех сил вцепилась зубами в холеную руку Онучина, отчаянно сжала челюсти, да так, что вновь почувствовала привкус крови во рту – на сей раз чужой! Он взвыл и рванулся, вырвал свою руку и с грубой бранью схватился за наливающийся кровью глубокий полукруглый след на запястье.
- Вон отсюда, низкий лжец! – что было сил, крикнула Марина, понимая, что, кроме голоса, у нее теперь нет иной защиты. – Убирайся, насильник, змея, ракалия!!!
Сильвестр Онучин отступил  с внезапной легкостью. Как видно, он еще больше опасался, что его грязные похождения раскроются перед начальником и подчиненными, чем вожделел пленницу. Его карие глаза стали ледяными и ненавидящими.
- Волчиха ляшская! – прошипел он. – Хуже волчихи, волчиха бы волченка своего спасать стала… Ведьма ты! Погоди, ужо будет тебе, воруха!
     ***
В тот же вечер воинский кузнец, угрюмый чернобородый татарин с отсеченным ухом, не поднимая глаз, заклепал на узкой щиколотке Марины железный обруч кандалов. Другим концом цепь закрепили на ближайшей весельной уключине, чтобы упрямая «ляшка» не сиганула в воду. Котлового варева ей больше не носили, только изредка бросали, словно собаке, сухарь или кусок черствого хлеба. Даже теперь Марина часто читала во взгляде того или иного из стрельцов или пушкарей затаенное сочувствие, но выражать его что делом, что словом, служилые люди теперь опасались. Караван приближался к Астрахани – от вольного походного житья обратно к воеводскому двору да к приказным людям, к пыточной да к палачу, к сыску да к расправе. Не до  вольницы становилось стрельцам. Не до жалости к пленной еретичке и колдунье. Свою бы буйную головушку на широких плечах сохранить!



Глава 20.
Великая старица Марфа и сын ее. Московский Кремль, 1615 год.

Полусотник Иван Воейков давно заметил, что друг его старый сотенный голова Федька Рожнов с Маринкой-Ворухой тайные разговоры ведет – то в Оружейной, то на крепостном валу, а служанку Аленку то и дело в караульню к себе вызывает и о нуждах «Марии Юрьевны» спрашивает. Оно, конечно, понятно, Воруха та, хоть и худа несоразмерно, и носом носата, некую великую бабью силу имеет – Ванька то сразу узрел, он мастак был в делах любовных. Такие, которые с первого погляда вроде как невзрачные, а внутри – огонь, и есть самые сладкие!
Попробовал было Ванька сотника к молодецкому делу склонить, сказывал:
- Давай, Федя, Воруху сию на двоих разбодяжим – обоим хватит! Эдак, как ляхи с бабами нашими тешились… Кто здесь нам видок, кто препона? Все свои…
Федька же только глянул гневно и сказал, как отрезал:
- И думать не моги!
Более ничего не сказал, но Ванька сообразителен был, такую черную угрозу почуял он в этих словах, что отступился. Но обида на Федьку с сего дня в рост пошла. И совсем выросла после вот какого дела. Прижал раз Ванька от великого чресл томления на лестнице Аленку, служку Маринкину, да совсем было уж подол ей задрал, однако сильна была, зараза, вырвалась, да еще щеку когтями раскровенила. Должно, Федьке жалится побежала. А тот после сего на Ваньку, брата своего боевого, матерно лаялся и прибить обещался, а после сказал:
- Коли не можешь без блудного дела, в город ступай, к непотребным девкам!
Так на то ж они и непотребные, что обрыдли уже! Тоже мне, брат боевой, который о чреслах брата не порадеет!
Тогда и разобиделся Ванька на сотника своего. У умных людей ведь как – у каждого разум через свое идет: у кого через сребролюбие, у кого через гордыню, у иных (типа Федьки того) даже через государево крестное целование. Ванька же всегда через кобелиное дело к разумению приходил. И вот какое пришло ему разумение. Решился и за обиды свои Федьке помститься, и самому с прибытком выйти.
 Сыскал Ванька в Коломне-городе нужных людишек, тайных, что на Москву что надо донесут – здесь ведь что главное: медяков не жалеть! Каждая копейка после ефимком серебряным вернется! Отписался полусотник: имею де смиренное прошение особую государеву службу сослужить, порадею на Коломне подле Ворухи и доглядом, и доносом, и чем другим, коли надо.
Не царю, понятное дело, отписался. Царь-то еще молод да умишком скуден, вот мать о его больших делах радеет! Пока патриарх Филарет в польском плену пребывает, старица Марфа государством из своей кельи правит.
Федька Рожнов пускай у царенка Мишки в псах верных ходит – будет ему за то кость сухая, и то не наверняка. Ванька Воейков, хоть и по чину ниже, а государя себе выше нашел. Не государя – государыню-иноку! Казна-то нынче у кого, у Мишки что ли? Нет, у старицы Марфы Ивановны в кремлевском монастыре Вознесенском. Она и пожаловать может, и наказать, если что не так. Жестоко наказать! Вот эту наказательную сторону дела Ванька для дружка закадычного Федьки и припас.
А тут и случай подвернулся, удатным ведь судьба благоволит! Послал сотник Ваньку в Москву с грамоткой к царю Михаилу Федорычу, сказал: «Ты, Ваня, в самые ручки Михаила Федоровича эту грамотку передай! В тебе поверение имею...».
Как не так!
Поехал, Ванька, а у самого мысль свербела: что если не достучится он до государыни-иноки? К великой старице же так просто кого-ни-попадя не допускают... Придется к набольшему же боярину Шереметеву в противном случае идти! Но у того свой верный человек на Коломне имеется – стрелецкий начальник Митька Бердышев. Вот и выйдет тогда Ванька в соглядатаях не у великой старицы, а у стрельчишки худого… Сомнением весь измучился, даже с лица в дороге спал.
Однако же на то у старицы Марфы и державный ум был, что она все уже сама решила. Только прибыл Воейков на Москву в Кремль, стремяным стрельцам караульным, как водится, оружье сдавать стал, тут и подошла к нему монахиня, именем Евникия, пожилая и постного вида, от самой государыни-иноки Марфы Ивановны. Поманила Ваньку крючковатым перстом и тихо так зашелестела: мол, перед тем, как у государя Михаил Федорыча в Грановитой палате по службе побывать, зайди-ка ты, воинский человек, в монастырь Вознесенский, тебе великой старицей Марфой великая честь оказана: лик ее светлый лицезреть. Воейкову дважды к удаче путь указывать не надо - отправился он скорым шагом, но смиренно, с приклончиками, к царевой матери. За ним старица Евникия ходко шла, несмотря на лета преклонные, только клюкой своей постукивала, не отставала и взглядом так в спину и сверлила… Ишь, не простая клюкарза!
Вошел Ванька и первым делом на колени пал, челом в пол ткнулся: смотрите де, я холоп верный да негордый! После сторожко, одним глазком взглянул и видит: палаты роскошные, тафтой да бархатом обитые, сидит Марфа Ивановна в креслах мягких, да на возвышении, словно на престоле. Вокруг нее монахини да вдовые боярыни с безмужними боярышнями златые ризы камнями драгоценными расшивают. Мужних-то к особе Великой старицы не допускали, не по чину им! И лежит перед ними камней самоцветных этих великое множество – и жемчуга, и лалы, и яхонты с изумрудами… А еще говорят, что в казне московской шаром покати! Это, может, у Мишки-недоумка шары по сундукам и катают, а у матушки его – каменья дорогие… Замечтался Ванька: вот бы изумрудик какой неказистый пожаловала – вон их у нее сколько!
Так засмотрелся Ванька на богатство-то это, что только после на саму государыню-иноку глаз скосил. Видит: еще не стара (даром что прозывается «старицей», а недругами – и вовсе «старухой»), ликом строга и тяжеловесна, очами – быстра, одета вся в черное, по чину иноческому. Однако подрясник на ней аксамитовый, как упадет на него луч из слюдяного оконца – так и засеребрится весь! Апостольник из тонкого шелка, что только с Востока торговые гости привозят. В одной руке у нее – крепкий посох, прямо как у царя Грозного Ивана Васильевича, а по другой – зверушка-обезьян невеликая скачет, рожи потешные корчит. Одета же сия шутейная зверушка в кафтанце польском, с кружевным воротничком и манжетками. На кафтанчике у обезьяна вышито: «Sigismundus Rex». Это «король Жигимонт», литовский, значит –