Сказка Смутного времени

Сторожей не пытать прикажи! Нет на них вины. Что учинено – учинено по моей государской воле, и так тому быть!
Инока Марфа вновь издала протяжный стон, более похожий на вопль отчаяния и со всей силы впилась в рубаху сына своими цепкими восковыми пальцами, словно пытаясь удержаться на ногах:
- Миша-а-а-а, чадушко мое неразумное… Ты хоть ведаешь, кого ты приказал в Литву пустить?
- Бедного пленника и дитя невинное. За отца…
- Во-рен-ка!!! – по складам, словно желая вбить каждый из них гвоздем в немудрящую венчанную голову сына, выговорила великая старица. – Воренка ты к вражьим ляхам отпустил…
- Подожди, матушка, так казнь?... Так его не?... – юный государь вдруг захлебнулся словами. Сжал запястья матери, с силой сбросил ее руки и пал на колени перед образами, смутно поблескивавшими в неровном свете лампадки драгоценными окладами. Пал, не замечая лютой боли, ибо душа его вдруг взвилась ввысь жаворонком. Горячо зашептал, кладя земные поклоны:
- Спасибо тебе, Господи, что отвел гибель от головки детской! Спасибо, что не попустил мне свершить жестокое злодейство, Годунову подобно… Жив, младенчик! Ниспошли ему светлого ангела-хранителя на пути домой…
- Брось юродствовать, Мишка! – грубо прикрикнула на него великая старица. – Не того мальца, так другого, подставного, все едино повесили, так что от детоубийства тебе не отмыться!
- Это ты, ты в грех меня ввела! – вдруг отчаянно закричал отрок-государь, обернув к матери искаженное болью лицо – Ты меня принудила мальчишку казнить! Ты повинна…
- Быть может, - не стала отрицать великая старица, - Только во все века скажут: «Михаил Федорович повесил». Да еще, очень может быть, и не того, не Воренка, а мальчишку подложного! Сие не просто грех, а глупость, грех для государя худший!
- Так что же делать, матушка? –Михаил Феодорович внезапно сник, словно вся сила из него с криком улетела.
- Вернуть на Москву Войцешку сего Белинского с пащенком своей волей сможешь? Али перехватить?
- Это навряд ли… Там тайные батюшкины люди, они не в моей власти…
- Вот оно что! Тогда и вправду вряд ли. Пришла беда – открывай ворота!
- Да полно, матушка, доподлинно ли ведомо, что приемыш шляхтича сего – спасенный Вороенок?
- Доподлинно, Мишка, ведомо лишь то, что ты – дурень! Слушок прошел по Москве, что спасся де воренок. Верные людишки на пасынка Белинского показали… Но едва я сведать послала, как ты уж все насмарку пустил! Теперь поди дознайся! Только дыма без огня не бывает: Воренок ли этот малец, не ли, но коли доберутся они до Литвы, Жигимонтка-змей его, наверное, чудесно спасенным московским наследником Иваном Дмитриевичем объявит…
- Но батюшку-то отпустит? Батюшка на Москву приедет, советом нас укрепит, подскажет, как от ляшских наветов защититься, новой смуты избежать…
И тут под сводами царевой спальни раздался заливистый хохот великой старицы. Государыня инока хохотала, закинув голову и раскачиваясь взад-вперед всем телом, словно одержимая. Это было так страшно и так неожиданно, что юный государь подумал: «Не повредилась ли рассудком?» и в ужасе подполз на коленях ближе к образам, словно ища у них защиты.
Отсмеявшись, инока Марфа вытерла выступившие на глазах слезы краем своего апостольника и прохрипела:
- Ну Мишка, ну простофиля, потешил!.. Коли мил друг Федюша… то есть преосвященнейший Филарет сюда пожалует, кабы от него новой смуте не начаться!
- Как так, матушка?
- Али не знаешь?! Да кто, как не отец твой все десять лет на смуте руки грел?! Кто с ляхами да с ворами тайные дела водил? Кто воровскому семейству Мнишков в Ярославль тайные листы слал, указуя, как и что свершать, дабы из плена спастись?  Али забыл, что в митрополиты из архимандритишек захудалых вывел его первый самозванец? А второй – в патриархи его возвел, и в Тушинском стане отец твой ему за то молебны о здравии служил и царем московским величал!
- Сие наветы, он по принуждению…
- Молкни, дурень! Я сие доподлинно знаю, ибо сама все эти годы праворучь от него стояла, во всех делах помощница была. Потому что подле воров да самозванцев высоко звезда рода Романовых снова засияла, наша звезда! Это не самозваных Димитриев ляшские да казачьи сабли на московский престол возводили – ляхам так лишь казалось! Это нас, Романовых, смута наверх выносила, на гребне волны своей мутной, в пене кровавой…
 - Не-е-ет!!! – словно раненый зверь, застонал юный государь и, потеряв сознание, пал навзничь под образами.
Государыня-инока привела сына в чувства звонкими пощечинами. Увидев, что он открыл мутные от муки очи, сказала жестко:
- Ты, Мишка, сомлел, ровно девка, а не дослушал. Слушай – тебя жалеть не буду, то дело государское, державное. Радея о благе Романова рода, и мне, и родителю твоему надобно было и с ворами якшаться, и обманывать, и на смертоубийство православных обрекать… Да только я всегда меру ведала, а отец твой, малосвященнейший Филаретка, супружник мой дорогой, так хитрил, что весь исхитрился и сам себя перехитрил… Угодил в ляшские тенета, как муха к пауку!
- Да, но ведь мы вызволим его из неволи, - едва слышно прошептал Михаил Феодорович.
- Из огня – да в полымя! – резко бросила великая старица. – Многие дела Филаретовы с Мнишками да с самозванцами на слуху в Москве! Почитай, каждый второй из бояр нож на него точит! А что, позвали на престол королевича Владислава, отчего бы теперь им Воренка не позвать?
- Я законный государь, меня вся земля Земским собором на царство выбирала…
- Бориска Годунов тоже баить любил, что он законный, и где от теперь?! Защитить нас ныне некому: набольший боярин Шереметев в свою сторону смотрит, коли пошатнемся – подтолкнет. Князь же Пожарский только в ратном деле хорош, а в совете – не голова… Так вот, пожалует, глядишь, на Москву Филаретка наш многохитрейший, а боярщина тут как тут, вылезет: «Изменщик ты Руси, ляшский охвостень, воровской владыка!»
- Дума наветам не поверит, народ не поверит…
- Народ, Мишка, никто и спрашивать не станет! Когда надо, за кого надо народ и прокричит, али не знаешь? А для думы у врагов наших видоки Филаретовым неправдам имеются, и первейший из них – Воруха Маринка Мнишкова, кою ты в холе и лелее в Коломне содержать велел! Воруха сия на Москве – всему Романову роду угроза!
- Матушка, так пустим ее домой, в Литву…
- Мишка, ты что, в сомлении до сих пор, что такое баешь?! Здесь нам Воруха страшна, а в Литве – стократ страшнее! Доберется туда шляхтишка Белинский с Воренком… али не Воренком – худой расклад. Но коли и Маринка приедет – все, беда! Помнишь, как старая жаба Марья Нагая первого самозванца прилюдно сыном своим нарекла, и многие, кто в сомнении был, сразу к нему переметнулись? И тут так же будет. Признает она мальца того спасенным сыном своим, воровским царевичем Иваном, будь он хоть кто. Из мести же нам признает, она лишь отмщением доселе и жива! Тогда у Жигимонтки литовского руки совсем уж развяжутся…
- Что же, матушка, мы совсем пропали? – по-детски, со всхлипом спросил юный государь, окончательно пав духом.
Великая инока смерила его взглядом, в которым смешивались презрение и жалость, и, выдержав уместное минутное молчание, заговорила веско:
- Не пропали, коли ты более из воли моей выходить не станешь и учинишь все по-моему. Филаретушку многохитрого ныне рано из неволи ляшской вызволять (90.). Надобно прежде в боярщине своеволие да измену укротить, силу показать. Сил у нас ныне мало… Однако ежели с Божьей помощью отвадим Литву приходить к нам войною да разбоем, то и боярщину к повиновению приведем – кого кнутом, а кого и пряником! С ляхами мирный договор надобно заключить, али перемирие по крайности. Даже ежели в убыток нам – лишь бы мир! Тогда Жигимонтке неспособно станет самозваного царенка нам подкидывать, дороже выйдет, чем в замирении жить! Ляхи тоже войною истощены…
Михаил Феодорович порывисто схватил властную руку матери и приник к ней благодарным, горячим поцелуем.
- Спасибо, матушка! – шептал он, словно в лихорадке. – Спасибо, тебя Господь мне в спасение ниспослал! И Руси… А я не ведал… Все исполню! Ты только научи, скажи!
- Смотри, Мишка, ты обещал! – строго молвила она. – После не отрекайся.
- Не отрекусь, государь тебе на том крест поцелует, великая государыня! Только скажи еще… С Маринкой в Коломне что учинить?
- Пока повремени. Пусть мой человек сведает, что ей за приемыша сего Белинского ведомо, не есть ли то доподлинный Воренок. Даю ему на то, и на довоз доноса, седмицы две, али даже три. А после своей рукой отпишешь тому псу, что стережет ее, Рожнову, что ли… Пусть свершает Воруху. Вживе она нам более не надобна!



Глава 21.
Тайные дела на городе Коломне, при Маринкином сидении. Весна, 1615 г.

Полусотник Воейков, как ехал с Москвы на Коломну, дорогою все думал-гадал, как бы половчее ему выполнить поручение великой старицы и при этом не обнаружить себя перед Федькой Рожновым. Не хотелось ему, чтобы узнал старый товарищ, как он его за паршивую жемчужину и милость царицы-иноки Марфы Ивановны с потрохами продал. Ведь не враг он был Федьке, не враг… Просто засиделся Федька в сотниках, а Воейков, стало быть, в полусотниках! Пошел бы Федька на повышение – и полусотника бы, глядишь, повысили. А так Рожнов на сотне который год сидит, и Ванька вместе с ним – ни тпру, ни ну! Надоело просто…
К тому же, раньше времени свою особливую задачу и перед узницей раскрывать не надобно. С Маринкой следует тонко, хитро поговорить, так, чтобы ляшка о целях потаенных не догадалась… И сделать это надобно тихо, быстро – когда Рожнов к воеводе отлучится, али еще куда.
Ждал Воейков, да чуть все жданки не прождал. Сидел Рожнов при Маринке своей, как пробка в бутылке, днями носа из башни не казал! Боялся Федька, видно, за свою ляшку… Приворожила она его что ли? Правду говорил покойный государь Иван Васильевич, Грозным названный, - каждая красивая баба – ведьма! А ляшки – ведьмы вдвойне, потому как латинской подлой веры!
Однако терпеливым да покладистым и счастье в делах идет. Подрались раз на базаре воинские холопы дворянской сотни со срельчишней, при чем сами же заводчиками вышли, должно – за давние колотушки у колодца помстились. Бились накрепко, до смертоубийства б не дошло! Прибег в башню Федькин оруженосец Силка, орет запыхавшись:
- Господин сотник, беги скоро на посад! Там наши стрельцов бьют, а те уж за подмогой к своему полковнику послали – беды б не было!
- Вот ведь разбойный народ! - заругался Федька. - Я ж крепко наказывал стрельцов не задевать! Только войнушки с Митькой Бердышевым нам не хватало…
Саблю прицепил, поднял за собой половину караула – и помчал вприпрыжку драчку разнимать.
Только сотник за порог, Воейков тотчас к сиделице, в камору. Аленку-прислужницу полусотник отослал по хозяйственной надобности. Зыркнула зло, настороженно, но пошла. Без Федьки он в башне за главного оставался, никто ему перечить не смел – так самим же Федькой заведено и было, а нынче ему от этого – корысть!
Вошел Ванька к узнице, изобразив на приветном лице своем улыбку наилюбезнейшую (это он умел), поклонился с шапкою в руке на польский манер, поздоровался с полным величанием. Она только холодно кивнула в ответ.
Начал разговор с важной благой вести, чтобы сразу Воруху к себе расположить:
- Доподлинно стало мне