Сказка Смутного времени

догадался Воейков, хоть и на латинице ничего, окромя буквиц, не знал. И прикован обезьян к креслам золотой цепочкой, чтоб не убег.
Тут Марфа Ивановна зверька своего заморского позвала умильно: «Ах ты, Жигимонтушка, ангельчик мой драгоценный!» - и вся залучилась улыбкой приветною, куда строгость делась? Подумал Воейков, что она, видно, этого Жигимонта, животину поганую, больше сына своего Михаила любит.
Дивился Воейков всем этим чудесам, как вдруг боярышня красивая, что в ногах у Марфы свет Ивановны сидела, возьми да спроси:
- Великая государыня-инока Марфа Ивановна, что с бусами жемчужными из ляшского плена делать?
- Какими такими бусами? – гаркнула на нее старица зычным покриком, а Жигимонтка-обезьян на плечо царице вскочил, и оттуда так и зыркает, так и зыркает... Тьфу, нечисть!
- А теми, что от Маринки-колдуньи остались… На четки похожи… Молилась она на них, видно, – ответила боярышня, заметно сробев.
- Распустить бусы поганые, да подушки ими расшить! – приказала Марфа. – Мартынушка мой Жигимонтушка на подушечках этих сидеть будет в посрамление латинянам, да из серебряной тарелицы орешки вкушать…
- Так может, матушка государыня, Михаилу свет Федоровичу подушечки в Грановитую палату снести? – робко предложила боярышня. – У него ножка болит сильно, сказывают, зашиб, с коня на охоте давеча сверзнувшись…
- Башку б он лучше зашиб, авось ума бы с чуток вошло! – презрительно, не сторожась злословить государя при чужих, бросила государыня-инока. После, раздражась, занялась и говорливой боярышней:
- Ты, Машка, предерзостна стала, как и весь ваш род Долгоруких! Зачем сыну моему неразумному подушки такие? Он все одно, будто конюх, на овчине спать любит, шапку подложив, позорище мое! А вот Жигимонтушка, ангельчик, их полюбит… Мягко ему на них лежать будет… Сын мой Мишка, матери родной неслух! – продолжала великая старица, будто утверждая свою волю. - Пора бы его на повод крепкий взять, вроде как моего Жигимонтку. Обезьян-то куда от меня денется?!
С этими словами великая старица отвесила обезьянке увесистый щелчок по круглому затылку. Бедный зверек запищал и попытался было юркнуть под кресла, но царица твердой рукой дернула за цепочку и вытащила его на свет Божий:
- Смирно сидеть, тварь паскудная, не то башку сверну!
«Вот куда Маринкины-то сокровища делись, - подумал Воейков, который жадно разглядывал жемчужные четки, которые княжна Мария Долгорукова (чуть не плача после взбучки) как раз распускала на бусины. – Правда, значит, что Маринка из Кремля в одном платье ушла, когда мы ее Гришку-самозванца на тот свет спровадили! Что ж мы, тетери, бус-то этих нашли? Эх, нашел бы я их тогда, уже деревеньку бы купил, али дом на Москве построил… А теперь вон, Жигимонтка, зверь нечистый, на жемчуга гадить будет!».
Как видно за мыслями такими Ванька башку-то и поднял, да тут же на взор государыни-иноки и наткнулся. Она, как видно, сразу все взором сим охватить могла!
- Подойди, служивый человек, я с тобой поговорю! – обратилась к Воейкову старица Марфа приветно.
- Холоп я ваш верный, великая государыня! – Ванька, пущего почтения ради, на карачках подполз, пыль с ковров глотая. Она тотчас навстречь ему сухую желтоватую длань протянула и прямо, без лишних слов, повелела:
- А коли верный, давай сюда грамотку, что ты Михаилу Федоровичу привез!
Ванька отдал немедля, знал, что по промедлению его и будет судить государыня-инока: верен ли, станет ли служить.
- Из Коломны писано, великая государыня, от сотника Госдарева полка Федьки Рожнова, что в Круглой башне Маринку, воровскую женку, бережет, - добавил поспешно.
- Знаю, что бережет! – приговаривала великая старица, бестрепетно ломая печать и разворачивая лист. - Утопить бы ее в Москве-реке, да вся недолга, прости Господи! А царь Михаил Федорыч, словно дитя малое, всех-то ему жалко! Воренка жалел, все вешать не хотел, пока я не настояла, многогрешная! Мне ж, сирой, ему и втолковывать пришлось, что для государства это надобно, для Руси-матушки, чтобы род наш Романовых на престоле укрепить!
Приговаривала, а сама быстро-цепко бегала по строчкам глазами.
- Утопить Маринку проклятую али повесить! – зачастила подоспевшая  сзади старица Евникия, которую Ванька уже успел прозвать про себя: «Клюкарза».
- Али повесить! – повторила другая монахиня, чуть помоложе.
- В куль ее да в воду, проклятущую!
- А, может, ядком, чтоб сама опочила? - затараторили остальные, у которых, видно, был заведен обычай повторять каждую мысль госпожи.
- Тьфу, бабы, затараторили, как сороки! – прикрикнула на монахинь да боярынь старица Марфа и даже посохом своим крепко по полу стукнула, как государь Иван Васильевич, наверное, стукивал.
- Так мы ж, матушка великая государыня, ради сына твоего, на царство помазанного, стараемся! – не унималась старица Евникия.
- Цыц, Евнишка! – одернула ее Марфа Ивановна. – Пусть служивый нам сам обскажет, как обретается Воруха сия.
- Воруха в добром здравии, сыта да обогрета, не болеет. О чем сотник Федька Рожнов сугубо печется и великому государю Михаилу Федоровичу, как пес верный, докладает, – тотчас обсказал Воейков, не забыв помянуть заклятого дружка.
- Ишь ты, жива да здорова! – проворчала Марфа Ивановна. – И не хворает даже, чтоб ее черти взяли! Что ж вы там, рабы неверные, икрой да пирогами врагиню потчуете?
- Нет, матушка государыня, никак не икрой! – испугался Воейков. – Хлебом черным да кашей, щами да киселем толоконным кормим. Чем сами живы, тем и она! Но Маринке и этого довольно – здорова покамест.
- Ее, колдунью, за дела ее богопротивные, за смуту страшную, что она на Руси учинила, и вовсе не кормить надо! – крикнула из своего угла старица Евникия.
- Ох, не надо, матушка… Ох, не надо, государыня… - хором заговорили монахини с боярынями. Только красивая боярышня Долгорукая молчала. Видно, жалко ей было бедную сиделицу – ишь, куда жалелки-то пробрались, в самые палаты кремлевские!
- Ты вот что, полусотник! Ты не сына моего, дурня, ты меня держись! – приказала старица, ничуть не стесняясь в выражениях. – Надо бы воруху в Башне ее удавить по-тихому…
- Нынче удавить, государыня матушка? – заторопился Воейков, тем не менее, внутренне похолодев. – Вы прикажете, великая государыня, я исполню, есмь раб верный! Авось да наградите меня за верность, не оставите прозябать в нищете…
- Не оставлю, раб Божий, не оставлю! – пообещала Марфа Ивановна. – Ты вот что, не торопыжничай. Покамест Маринку не дави, о том тебе отдельный приказ будет. Ты присматривай…
- За кем присматривать, великая государыня?
- Что ж ты бестолочь-то такая? И за Маринкой гляди в оба, и за сотником Федькой, сына моего-отрока псом верным, и за всем, что в Коломне свершается… Мне отписки через тех же человеков, кои тебе ведомы, всякую седмицу посылай… И еще один разговор у меня к тебе будет, тайный!
- Какой, матушка государыня?
- А ну подите прочь, бабы! – приказала Марфа своему женскому двору. – Да не вздумайте какая яхонт аль изумруд с собой утащить… У старицы Евникии глаз вострый, враз заметит! Зад заголю да вздую!
- Ох, замечу, великая государыня, ох, замечу! – зачастила Евникия, но маленькие, острые глазки ее сверкнули таким жадным блеском, что полусотник понял: уже немало лалов и яхонтов именно старице этой через татьбу перепало. Ох, растащат бабы государскую казну! Впрочем, не его это, не Ваньки Воейкова, дело. Ему о своей корысти подумать надобно!
Палаты опустели. Воейков остался один на один на один с великой старицей.
- Служба у меня к тебе будет такая, - сурово сказала государыня-инока. – Маринку сию тайно расспросишь, да так, чтоб никто допросу сему препоны не учинил…
- О чем, матушка государыня?
- Ведомы ли Ворухе шляхтичи такие: Луба Митька да Войцешка Белинский. И что за дитя у того Лубы сего с женкой его Марьей народилось, а ныне у Белинского в приемышах обретается… То ли это дитя, или иное какое. Понял ли, служивый, запомнил ли имена?
- Запомнил, матушка государыня. Я на польские имена с войны хваткий!
- Особливо про дитя спрашивай! После мне отпишешь. Про Лубу с женкой его и про Белинского с приемышем…
- А мне дозволишь ли знать, великая государыня, что за людишки, и зачем мне про них пытать? – смело спросил Воейков.
Великая старица смерила его испытующим взором.
- А ты не глуп, служивый! - сказала, и разъяснила толково:
- Митька, то есть Димитрий Луба, тот под Москвой погиб. Женка его, Марья, будто в темнице умерла. А Войцех Белинский с мальцом Яном, сыном Лубы покойного, ныне на Москве пленниками. Просит король польский Жигимонт их на людей московских обменять, что в Речи Посполитой томятся. В их числе - на супруга моего в миру, ныне же патриарха Филарета Никитича. Вот и я думаю, многогрешная, с чего этот Белинский да сын его названый так дорого стоят?
- А Маринке какое до них касательство, матушка государыня?
- Слыхала я, что люди они ей были близкие да верные, - нехотя отговорилась старуха, а после зыркнула гневно:
- Службы еще не служил, а больно много спрашиваешь! Молкни и сполняй, раб!
Воейков, конечно, сразу лбом в пол стукнул:
- Все исполню, великая государыня!
Государева служба смирение любит. Но для себя Ванька сразу понял, что молчит Марфа Ивановна про главное, утаивает самое важное.
- И ни Федьке своему Рожнову, ни царю Михаил Федоровичу про разговор наш, упаси Господи, ни слова! – прикрикнула великая старица. - А то язык вырвем! Уразумел?
- Как не уразуметь, великая государыня!!!
Старица Марфа тяжело поднялась со своих кресел, подошла к груде драгоценных камней, поворошила яхонты с лалами и изумрудами тяжелым и острым посохом. Ткнула в одну из жемчужин из Марининых четок. Потом оглянулась на Жигимонтку-обезьяна, который остался сторожить ее трон, поскольку не мог сам отстегнуть золотую цепочку, и потешно верещал.
- Кабы знала я, Жигимонтушка, что ты речи людские понимаешь, - ласково сказала она, - Палкой бы этой хребтину твою перешибла! Ты посиди покуда, свет мой… Свято место посторожи…
Обезьян же и вправду, должно-быть, что-то рузумел: тотчас заткнулся.
Угомонив Жигимонтку, старуха повернулась к Воейкову и милостиво сказала:
- Возьми жемчужину, раб Божий… Жалую тебя за службу!
- Век не забуду, матушка-государыня! Рабом твоим верным буду!
Воейков прянул вперед, поцеловал подол рясы государыни-иноки. Потянул руку за жемчужиной, вроде как оступился, оперся ладонью и ловко сныкал между пальцев еще одну, окромя обещанной.
- Ну то-то, - довольно хмыкнула старица Марфа, - Иди теперича к сынку моему да грамоту от Рожнова неси! – она бросила ему распечатанное письмо – Найдешь Евнишку, она тебя прежде к дьякам сведет, они запечатают твой лист обратно, комар носа не подточит… Да помни: мой ты раб, не Михаил Федорыча!
- Твой, матушка, твой, великая государыня! – твердил Воейков, отползая раком.
Старуха посохом подтолкнула его к дверям:
- Ступай уж стопами, служивый, полно на брюхе елозить! Но помни, кто на Руси настоящая царица!
Вышел от великой старицы Воейков и только во дворе жемчужину подаренную да другую, на хабар (87.) взятую, осмотрел внимательно, даже на зуб попробовал. Оказалось – так, мелочь, да еще и кривенькие какие-то, мутные, неладные! Скупа великая старица, ох, как скупа… Да ничего – с царенка Мишки-то и вовсе прихода нет, а в следующий раз он,