Сказка Смутного времени

Воейков, с Марфы поболее спросит, будет за что! Пока же хватит в кружале пропить и кафтан себе новый справить. Федька-то Рожнов, царев слуга, чай, и на кафтан-то сам заплатки ставит…
***
Ноги уже другой месяц как болели. Раньше только в суставах пухли, будто худой желтою водою изнутри наливаясь, а третьего дня язвища отворились. Совсем худо стало. Сапоги с воем натягивал. Оттого давеча на соколиной охоте с седла и сверзся, что не стало силы в коленях конские бока удержать, носки в стременах напружить... Только боль! Чувствовал: теперь навсегда так будет. Еще хуже будет. Всё! Отъездился верхами. Относился на добрых конях по полям вольным, по дубравам светлым. Не видать больше, как скинет пахарь шапку перед государевым верховым поездом, поклонится в пояс: «Спасай тебя Бог, надежа наша!». А румяная девка с коромыслом на плече, засмотревшись на молодого пригожего всадника впереди, раскроет в восхищении чувств розовые губки и даже поклониться-то забудет…
Ближние людишки бают: «На прошлой охоте де государь ножку зашиб», а он уж сколько дней мается. Теперь же только мочи не стало хромоту скрывать.
Лекарь-фрязин (88.), добрый и доверенный человек, промывая язвы целебными снадобьями да обкладывая распухшие суставы примочками, так говорил:
- Сaesar (89.), болезни ваши проистекают от смятенного сердца, я лишь могу лечить их телесные знаки. Излечите вашу душу, Сaesar!
Излечишь тут…
Юный государь Михаил Феодорович с мучительным стоном заворочался на скамье, покрытой простой овчиной. Богато убранная царская постеля стояла нетронутой. Тяжко было лежать на ней, среди пуховых перин и собольих одеял – словно уже на смертном одре. Лучше уж так, по-простому. Одетый в белые холщовые рубаху и порты, царственный отрок был сейчас неотличим от крестьянского парня… Но знал ли такое страдание последний из его подданных?
Михаил Феодорович боялся сна. С детства он слышал страшные сказки про то, как в этих самых покоях злодею Борису Годунову ночами предстоял призрак убиенного царевича Димитрия, и Борис до рассвета стенал, словно терзаемый нечистым… Чем он, Михаил, лучше? Борис, свершая преступное детоубийство, наверное, тоже полагал о пользе государства, о незыблемости престола для своих потомков... Значит, и к Михаилу неминуемо придет невинно убиенный младенец – этот несчастный Воренок, сын воровской царицы Маринки. Придет и спросит посиневшими детскими губками: «Миша, почто ты сгубил меня? Доиграть не дал, солнышку да цветочкам Божьим радоваться не дал, пожить не дал!»
Михаил уже решил для себя, что падет перед призраком на свои больные колени и скажет: «Прости меня, маленький! Прости, если можешь!» Что еще сказать? Он-то знает, что ножная хворь – только начало расплаты за преступление. «Наказуй меня Боже, наказуй жестоко, - шептал царственный отрок, вопреки воле проваливаясь в тяжкую дремоту. – Но меня единого… Лишь бы не дошло до того, чтобы за вины мои кончить роду Романовых царствование так же, как роду Годуновых – смертию от руки изменных холопов!»
За гранью горячечного сна лежала его страна. Несчастная, изнуренная непосильными лишениями, терзаемая и страждущая, словно собственное тело. Государь Всея Руси может попустить своей боли, но должен унять боль земли своей, утереть слезы народа своего, покарать неправды, утвердить закон, чтоб более никогда не возвратилась Смута… Но как? Михаил давно отчаялся постичь это своим нетвердым юношеским умом.
Здесь, однако, забрезжила надежда. Литовский король Жигимонт давеча писал, предлагая размен полоняниками. Нарочито просил отпустить в Литву из Москвы некого шляхтича Белинского, именем Войцех, а с ним сына его приемного, именем Ян. Взамен же обещался вернуть на Русь из горькой литовской неволи «отца пана великого князя Московского достойного пана патриарха Филарета». Заодно и других московских сидельцев можно было из ляшских узилищ вызволить, на полоненных литовских людей поменять; об узниках печься - дело Божье!
С детства Михаил едва помнил отца, сосланного и насильно постриженного в монахи по приказу Годунова, когда ему едва пошел пятый год. Запомнилась лишь большая сильная рука, теплая и надежная, которая словно пологом покрывала его детскую головку, крепко бережно держала за ручонку, шутя поднимала к себе в седло и ласково, но твердо придерживала, не давая упасть во время конных прогулок. Эта же рука незримо вела его все эти годы к московскому престолу, раздвигая сонмища врагов, выстилая хитрые и кратчайшие пути… Вела до тех пор, пока ляхи обманом не полонили отца во время злополучных переговоров о воцарении королевича Владислава – как могло быть иначе, ведь он никогда бы не смирился видеть под Мономаховой шапкой иного, кроме своего сына!
Патриарх Филарет… Боярин Федор Никитович Романов… Отец! Могучий, мудрый человек, который лучше всех знает, что надобно Руси! Он встанет подле трона, возьмет своего несчастного сына за руку, как в детстве, скажет, как и что свершать, снимет с истомлённых плеч Михаила непосильное бремя власти...
Пока боярская дума судила да рядила, повелел Михаил Феодорович свозить на Москву ляхов-полоняников, кто еще вживе сыщется, да готовить к литовской границе обоз за крепким караулом. Что же до наиважнейших пленников, сего Белинского Войцеха с приемышем его Яном, тут юному государю вновь надежная отцова рука помогла, из неволи дотянулась!
Когда был Михаил на богомолье в Троице Сергиевой, обрелись подле него тайно духовные чада отца его, преосвященнейшеого Филарета, смиренные иноки. Пали государю в ноги и обещались служить нелицеприятно – не так, как в миру служат - дабы владыку на Русь возвратить. С тех пор государю-отроку и искать их не приходилось – сами оказывались подле него в нужное время и за нужным делом. Должно быть, многие тайные пути и врата были им открыты, ибо никогда не сказывались, что не в силах, и все по воле государя свершали. Должно быть, укрытая от многих глаз выцветшей монашеской рясой тайная сеть опутывала Москву, и в ней одной имел доверие юный царь с тех пор, как послал в Коломну блюсти Воруху Маринку вернейшего из своих мирских слуг…
Вот этим-то тайным чернецам и поверил Михаил Федорович важнейшее из дел государевых: доставить в Литву с Москвы взысканного королем Жигимонтом шляхтича Белинского с приемышем. Обратно же на Русь вывезти преосвященнейшего Филарета, дабы никто не смог препон и угрозы чинить.
- Будет исполнено, великий государь! – тихо молвил ему в ответ старший из тайной братии, лицо которого затенял по самую бороду глубокий клобук монаха малой схимы, - Святые Угодники нам споспешники, много за два-три месяца будут ляхи сии в Литве вживе и вздраве…
Поклонился и бесшумно выскользнул вон со своими ближними, словно и не предстояли они Михаилу Федоровичу, словно растаяли, как бестелесные создания…
Они никогда много не говорили. Может, потому Михаил им и верил.
***
- Ты что учинил, Мишка?! – тяжкий сон юного государя был прерван не ужасным призраком, а сердитым стуком окованного посоха в плиты пола. – Из материнской воли смел выйти?!
Михаил вскинулся и с усилием сел на своем простом ложе. Высокая, слегка согбенная фигура в черном облачении нависла над ним, словно воплощение гнева. Даже не разглядев лица, не слыша голоса, он мог бы безошибочно угадать: пожаловала великая старица Марфа. С тех пор, как Земский собор возложил на его голову Мономахову шапку, мать приходила к нему только в двух статях: втекала холодно журчащим, словно ручей мертвой воды из сказки, умертвием его воли и силы, или врывалась сгустком яростных упреков. Сейчас было второе.
Матери Михаил, можно сказать, не знал до отроческих лет. Не по роду было знатной боярыне Романовой с детскими пеленками да сосками возиться, для того мамки да няньки холопского звания есть. В ранних же летах надолго ушла она из его жизни, как и отец, насильно постриженная при Годунове в монастырь. Вернулась, когда Михаил уже вступил в эпоху отрочества, чтоб властно и жестко нагнуть его юную выю под свою волю. Сила отца – мудра и гибка, думал юный царь, сила же матери – словно ее тяжелый деревянный посох, гулко грохавший об пол, или гневливо свистевший в воздухе, опускаясь на плечи или головы провинившихся холопей. Наученный сызмальства заочно почитать мать, а затем слушаться ее, Михаил давно перестал чуждаться греховной мысли: нет, он не любил ее. Боялся, да. Но с каждым днем и боялся все меньше. В духе глухо и упрямо зрело противление ее воле.
- Зачем разбудила, матушка? – бестрепетно спросил он. – Али спальники не сказали, что сплю? Умаялся я…
- Это я, грешная, умаялась за тобою глупства твои выправлять! – грозно сверкнула очами из-под густых и черных, несмотря на возраст, бровей великая старица. – Как осмелился мимо меня, мимо приговора думы боярской поезд с ляшскими полоняниками для размена снаряжать? Не тебе, по младым годам да скудному разуму твоему, дела державные вершить! Не тебе собственной управой договора с Литвою чинить! Уразумел?!
Михаил со стоном спустил больные ноги на пол. Эта суровая чужая женщина все равно безразлична к его боли, и значит незачем ее и скрывать. Оперся руками, сделал мучительное усилие и встал. Теперь они с великой старицей смотрели друг другу глаза в глаза – они были почти одинакового роста.
- Я – царь на Москве, матушка, - негромко, но твердо проговорил Михаил. – Моя воля над приговором боярской думы. Людей наших из неволи вызволить…
Государыня-инока, шумно втянув воздух, вознамерилась выпустить его очередным потоком яростных слов, но юный государь остановил ее скупым и непререкаемым мановением руки – сам удивился, откуда взялось у него такое?
- Однако и ты права, матушка, - проговорил мягко. – Не след без думы такое решать. Завтра соберу бояр, приговорят по моей воле. Пока рядить будут, обоз с полоняниками придержать можно…
Великая старица в сердцах отшвырнула посох в угол и затопала ногами:
- Обоз?! Обоз, Мишка?!! Пропади он, твой обоз!!! Я его сама уж остановила… Полоняники наиважнейшие – где?! Белинский Войцешка, шляхтишка – где?! Щенок, кой ему приемыш – где?!
«Эге, быстро иноки отцовы управились, - с удовлетворением подумал Михаил. – Благо, что я на них положился!»
- Не пойму, матушка, - спросил он, глядя на великую старицу почти враждебно. – Ты что, батюшкиного возвращения на Москву не желаешь? Того, с кем под венцом перед Богом стояла, освободить не хочешь?
Великая старица в притворном ужасе стиснула виски руками, завела глаза и застонала, будто и впрямь она, а не ее сын, страдала от боли:
- Господи Вседержителю, ну за что мне это?! Почто такого дурака мне в исчадие послал, а Руси – в помазанники твои?
- Реки прямо, что по делу желаешь, матушка, - Михаил почувствовал, как им начинает овладевать новое чувство, недавно открытое в себе и уже начавшее пугать своей безумной силой – злоба.
- Белинского Войченку с мальцом его ты отпустил?!
- Я – царь и тебе не ответчик, жена…
- Ты отпустил!! Я верных людишек своих упредить послала, как прознала про глупство твое с разменом плена. Они прибежали, а Войцешки и щенка след простыл, изба пуста стоит! Сторожей уже с дыбы рвут, а они воют, что видеть ничего не видывали! Как с дымом из трубы улетели ляхи…
-