Сказка Смутного времени

Федора. – Ты-то сам любишь меня? Не отречешься?
- Никогда, покуда жив!
- Так, значит, и проживем с тобой весь наш век в этой башне? – с грустной улыбкой спросила Марина. – От всего мира спрячемся? Ты – тюремщик, я – узница. Тюремщик любит узницу, что ж тут такого?!
- Сколько Бог подаст, столько и проживем, - угрюмо сказал сотник. – Я тебя беречь стану, словно пташку малую.
- А ежели донесет кто на Москву о дружбе нашей сердечной и сменят тебя? Что тогда?
- Не донесет никто! – глаза Федора недобро сверкнули. – Ванька Воейков мог бы, да я на него управу найду. А молодцы мои – за меня. У нас в сотне своих не выдают.
- Ах, Теодор, если бы было так, как ты говоришь, - со вздохом сказала Марина. – Ты веришь в то, что мы укроемся здесь от судьбы… Но так не случится. Тебе придется выбирать между мной и царем Михаилом. Очень скоро. Как только его отца Филарета обменяют на польских пленников.
- Если даже станется такой обмен, то при чем тут Филарет, ясная пани?
- А при том! – зло сказала Марина, и в ней на минуту вспыхнул прежний пламень оскорбленной гордости. – Во многих и тайных делах, противных вашему московскому престолу, замешан сей Филарет, и дела те мне ведомы лучше, чем иным. Что если я открою всем его неправды, выйду на крепостной вал и прокричу, чтобы весь мир ведал?!.. Потому что именно с нами, с семейством Мнишков, плел он свои тенета, чтобы забраться высоко, выше всех! И в Самборский замок он верного человека своего подсылал, чтобы уверить отца и короля Сигизмунда в царском происхождении и правах Димитра! За эту заслугу царь Димитрий Иванович вернул Филарета из ссылки с чадами и домочадцами, и дал ему ростовскую метрополию. Потом же, на моих глазах в Тушинском лагере, целовал он руку самозваному последователю моего убитого супруга Димитра, именовал государем и его, за что принял в награду высшую иерархию в вашей церкви…
- Сомневаюсь, Марина, что в Тушине у преосвященнейшего Филарета был выбор, кланяться ли вору, - не слишком уверенно вступился за патриарха Федор. – Но наш царь, Михаил Федорович, взошел на престол волей всей Русской земли, и не ему отвечать за отцовские вины. По крайности, удалит Филарета на покаяние… Хватит с государя и великой старицы Марфы за правым плечом!
- Ваш царь слишком молод, Теодор. Он сделает все, что скажут ему отец и мать. Не заблуждайся! Не для того Филарет восходил все эти годы вверх, дабы сейчас не принять власть из слабых рук сына.
- Неужто ты все еще сама хочешь этой власти? – горько изумился Федор
- А я… Я слишком много знаю, - скорбно опустила глаза Марина, словно не слыша его, и внезапная вспышка гнева распалась седым пеплом. - Когда Филарет вернется из польского плена, тебе прикажут убить меня, чтобы знание сие не покинуло моих уст. Вот и все!
- Не приказали же пока! - пробормотал Федор, которого стали последнее время самого посещать тревожные предчувствия, и вдруг воскликнул, осененный мыслью:
- И не будет такого приказа, Марина, коли великий государь и впрямь решил выменять из литовского плена отца своего!
- Почему?
- Да потому, что ты одна на него равная мена!!
- Так! Но не зря же полусотник твой дознавался у меня про Войцеха Белинского с пасынком его! Ясно, что не на меня, на них хотят обменять патриарха Филарета…
- А что за величина такая сей Войцех, чтоб был он равен Филарету? Что-то не припомню я среди ваших магнатов никаких Белинских… Обычный захудалый шляхтишка! Или у него высокие покровители при дворе короля Жигимонта имеются? Или богатства великие он у нас на Руси воровским делом добыл, чтобы купить себе заступу в Сейме?
- Нет, он беден и честен. И нет у него покровителей. По крайней мере, не было…
И тут Федор вдруг вскочил столь порывисто, что чуть не задел головою низкого свода. На лице его при этом, видимо, произошла столь разительная перемена, что Марина невольно отшатнулась от него в ужасе. Но, не заметив ее страха, Федор крепко схватил ее за руку и быстро спросил:
- Так говоришь, Ванька мой, хитрота, тебя про приемного сынишку этого Белинского особо выспрашивал?
- Да, едва ли не настойчивее, чем про него самого, - растерянно ответила Марина. – Я не понимаю…
- Зато я понимаю! Кажется, все понимаю!! – закричал Федор с таким пылом, которого даже не ожидал от себя. - Не в мальчонке ли тут дело, шляхтича Белинского приемыше?! Что если то не сын покойного Лубы вовсе?!
Марина побледнела еще больше и прижала руки к груди так, словно боялась, что душа сейчас вылетит из ее хрупкого тела.
- Что ты… что хочешь сказать? – пролепетала она срывающимся голосом.
Федор шумно выдохнул, чтобы справиться с обуревавшими его дерзкими догадками и попытался придать своему голосу как можно больше спокойствия. Спрятав ледяные руки Марины в своих широких ладонях, он заговорил:
- Слышишь, пани Марина, ты погоди пока сына своего хоронить, погоди! Слухов у нас множество ходит, не даром ведь сказывают, что на Руси истина в кабаках да в кружалах живет. Так вот, слыхал я на Москве, что, может, жив твой сынок…
Марина вырвала свои руки из рук сотника, боясь поверить даже такой зыбкой надежде, и сказала тихо и жестко:
- Ты смеяться надо мной изволишь, пан? Или так утешаешь?
- И утешаю, может быть, да не смеюсь! Говорю сам, что от других слышал, вот тебе крест на том и мое слово! – Федор размашисто осенил себя крестным знамением. - Я сам не знаю, правда ли это, потому ложной надежды подавать не хочу. Но из всех слухов один чаще иных людишки повторяют: мол, другого мальца несчастного у Серпуховских ворот повесили, а сын твой жив, и прячут его в тайном месте по милосердию государя нашего Михаила Федоровича! Или как иначе избавление сынку твоему пришло, но ляхи про то прознали, и ныне великий обмен за него предлагают. Великая же старица Марфа Ивановна, али Шереметев-боярин сие подозревают, да на тебя думают, что истину ведаешь. Потому знать хотят непременно, что это за Белинский и каков сын его приемный? Это коли вправду другой ребенок за сына твоего в петле умер…
- Другой ребенок? Опять? –словно в забытьи, пролепетала Марина. – Это уже было когда-то, в Угличе…
- О чем ты?
- Другой ребенок погиб в Угличе вместо принца Димитра. Его звали Иваном Истоминым. Так мне Димитр рассказывал… В Ярославле, в ссылке, я много думала о смерти Димитра. И решила: его, наверное, к себе призвал тот мальчик, что за него погиб. Искупил Димитр своей ранней смертью кровь невинного ребенка. Нельзя, чтобы один за другого погибал. А если мой сыночек жив, то на кого новая, невинная кровь ляжет? Пусть на меня, Господи, пусть на меня! Я одна во всем виновата!
Движением, исполненным глубокой скорби, она бросилась на колени перед распятием и уронив голову на сцепленные руки, зашептала что-то по-польски… Так тихо, что Федор не мог разобрать. Он стоял подле в молчании, охраняя ее молитву, и нечто непостижимое рассудку творилось в его душе. Надежда, тревога, радость и печаль мешались воедино, и он не знал имени тому, что вырастало на них. Или, наоборот, знал слишком хорошо, чтобы произнести это словами. Он просто стоял и ждал.
Наконец Марина повернулась к нему. Ее лицо было залито слезами, но в глазах жило новое выражение, которое Федор никогда раньше не замечал у нее, зато очень хорошо знал по множеству иных женских глаз, согретых добротою материнства.
- Благодарю тебя, Теодор, - просто и ласково сказала Марина. - Имя твое значит «Богом данный»… И ты мне Богом дан, как друг последний!
- Не благодари, Маринка, - Федор смутился, и от того тоже назвал ее по-своему, по-русски. – Не хочу, чтоб потом ты же меня корила, коли все не так, как я сказал выйдет! Бог весть что там…
- Нет, я тебе верю, я молилась Пресвятой Матери Божьей, и она тоже подарила мне надежду, – пылко оборвала его Марина, - Он жив, жив, мальчик мой милый!
Федор сторожко, но мягко прикрыл ей ладонью рот, чтобы не кричала о своей радости всю башню. Послухов довольно!
Марина понимающе помычала из-под его ладони, мило и даже потешно: мол, поняла, что надо молчать. Но глаза ее зеленовато-серые, словно гладь речная, смотрели на Федора с такой благодарностью и надеждой, что сердце сотника заныло. А прежде, чем он отнял руку от ее лица, Марина вдруг перехватила ее и прикоснулась к ней горячими губами.
- Ты что ж, Маринка, делаешь? – совсем опешил сотник. – Негоже тебе, высокородной пани, мне, простому дворянину руки целовать!
- А ты мне поцелуешь? Поцелуешь? - с горячим придыханием, словно исходящим из ее женской глубины, спросила она.
Вместо ответа Федор поднес ее узкую, белую руку с тонкими, длинными пальцами к губам – видел, как делают это ляхи. Потом, не думая, не рассуждая, не сознавая, что делает, притянул Марину к себе, почувствовал сладкий, медовый, запах ее кожи, черных, шелковистых волос. Марина ответила ему горячим, порывистым движением…
После, когда они отпрянули друг от друга, тяжело дыша, она все время искательно заглядывала ему в глаза, вмиг растеряв все прежнее высокомерие и холод, и спрашивала настойчиво, искательно:
- Значит, служить мне будешь? Будешь? Ты ведь теперь мой рыцарь, мой Теодор…
- Служить не могу, а помогать буду, беречь, волосу с твоей головки более пасть не дам, - честно признался Федор (а у самого пальцы никак не могли справиться с застежками кафтана). - Большего не проси – я уже служу!
- А ежели убить меня твой царь прикажет, ты подчинишься, рыцарь?
- Ну опять ты за свое?! Мой государь - отрок добрый и честный, - уверенно сказал сотник, - Не для того он меня сюда послал, чтоб жизни тебя лишить! Он вернее отпустить тебя велит в обмен...
- А как же тогда мой Янечек?! – совсем бессильно, по-женски всплеснула руками Марина. - То есть, я хотела сказать, тот мальчик, которого мы полагаем за моего Янечека? Он так и останется навсегда в вашей неволе?!
- Тогда молись, милая, чтобы Воейков хозяевам своим донес: мол, не знает Маринка ничего про мальца Яна, шляхтича Белинского приемыша, - подумав, ответил Федор. - А, стало быть, ни Белинский этот, ни сын его приемный роду Романовых не опасны и отпустить их в Польшу возможно свободно, с другими пленниками, для скорейшего Москвы и Речи Посполитой замирения! Ведь замиримся же мы когда-нибудь, обрыдла эта война растреклятая… Тогда и пленных будем менять, как водится, – всех на всех!
- Дай Бог несчастному мальчику вернуться на свою родину, которой он еще и не видел! Даже если это не мой сын… Но, Иисусе сладчайший, пусть же это окажется… - молитвенно сложив ладони, Марина подняла глаза горе. А потом вдруг в упор, резко, по-прежнему, взглянула на сотника:
- Как-то просто все у тебя получается, мой рыцарь: всех-то твой Михаил освободит, и всем хорошо будет… Только я знаю, что мне он единую свободу уготовил – смерть! А ты служи своему государю, Теодор, пока служится. Скоро тебе выбирать между службой и мною придется… Может, и завтра!




Глава 23.
На Коломенском посаде, весна 1615 года.

Этот странный молодец сам окликнул Федора на улице. Сотник тогда от воеводы князюшки Кутюка Приимков-Ростовского как раз возвращался, ехал задумавшись. Мягко стелил воевода, да жестко бы спать не пришлось. Все выспрашивал о Маринке, да о том, не проговорилась ли насчет воровской казны, которая, как видоки сказывают, была зарыта атаманом Ванькой Заруцким где-то в окрестных лесах перед самым отступлением из