Сказка Смутного времени

ведомо, Марина Юрьевна, что великий государь Михаил Федорович и государыня-инока Марфа Ивановна пленных литовских людей хотят на русских обменять, на тех, что в Литве томятся… Во первой строке надобно патриарха Филарета, отца государева, писать. Может, и тебя, пани Марина, в Речь Посполитую отпустят… Вот радость-то будет!
- Для кого радость? – сухо ответила Марина и недоверчиво плечами повела. И понял полоусотник, что не верила она ни единому его слову.
- Для тебя, ясная пани, для кого ж еще? – столь же льстиво и сладко сказал Воейков, но за глазами не уследил, метнулись по сторонам глаза. Худо!
- Мне надеяться не на что, – холодно ответила узница. – Меня в Польшу не отпустят. Да и не ждет меня там никто. Отец мой умер, братья и сестры разъехались из Самбора по стране. Только матушка осталась…
- А хоть бы и матушка! – медовым голосом продолжал Ванька. – К матушке поедешь, на родину!
- Не будет так! - отрезала Марина. – Здесь мне и край, пан. Может, тебе и прикажут удавку на меня накинуть!
- Да что ты, Марина Юрьевна, Господь с тобой! – замахал руками Воейков. – Не хочет твоей смерти государь наш милосердный! Обменяет он тебя… Может, и на самого преосвященнейшего Филарета!
- Да, мы с патриархом в одной цене будем! – гневно ответила Марина. – Он вашего нового царя отец, а я – мать царевича, вами бесчеловечно и безбожно казненного. Воренка… Так ведь вы моего сына называете?
- Я, высокородная пани, твоего сына Иваном Дмитриевичем зову, - отчаянно солгал полусотник. – Не то что иные-прочие… Обменяют тебя, обменяют! Я слыхал, многих ляхов нынче из Москвы отпускают. Вот, к примеру, шляхтича Войцеха Белинского, знаешь ли такого?
- Знаю, - подтвердила Марина, - Он благородный муж.
- Да и я его видал когда-то, - хитрил Воейков. – При тебе, в Тушинском лагере. Близки мы с ним были, приятельствовали…
- Был он при мне. Да недолго. За королевича Владислава он после стоял, ушел от меня. Только не верю я, что пан Белинский тебе старый знакомец, - засомневалась узница.
- Много у меня было знакомцев среди шляхтичей! – приосанился Воейков. – Я ведь за честь почитал с вашим шляхетством дружбу водить, мы с ним вроде как в одном сословии…
- Не в одном, – жестоко усмехнулась Марина. – Потому что наша шляхта – господа и хозяева в своей стране, короля на Сейме избирают и всякий из них имеет право быть избран! А вы – такие же холопы своему царю, как и все на Москве. Потому-то тебе за честь было знакомство с польской шляхтой, что ты ей не ровня!
- Знавал я еще одного шляхтича храброго, - словно не заметив дерзкой обиды, наседал  Воейков. – Димитрием Лубой его звали. Жена у него была красавица, именем Мария, и мальчонка махонький – Ян. Говорят, Димитрий Луба тебе слугой был верным, Марина Юрьевна…
- Кто говорит? – тревожно спросила Марина, и в ее голосе Ванька с тайным удовлетворением прочел страх. – Зачем ты меня о них спрашиваешь?
- Да не пугайся ты так, ясная пани! – масленым голоском сказал Воейков. – Так, хотелось поговорить о старых знакомцах, былые времена вспомнить… Не знаешь Димитрия Лубу – и Господь с тобой!
- Был и такой шляхтич, - вспомнила Марина. - Храбрый, воительный. Только нет его более, погиб он. В бою с войсками Шуйского его убили, слыхала. А про жену его и ребенка мне ничего не ведомо.
- Вот времена-то какие, - засокрушался Воейков. – Был человек – и нет человека! И никто-то про него ничего не знает! Эх, печаль-кручина…
- Тебе-то чего о нас печалиться? – недоверчиво спросила Марина.
- Сама знаешь, высокородная пани, как все нынче перемешалось. Одно слово – смута! Кто тебе – враг, а кто – друг, не сразу и распознаешь. Бывало, сидишь с ляхом – мед-горилочку пьешь, а потом, глядь, и на сабельках с ним рубишься! Жаль, ясная пани, что ничего ты не знаешь о знакомцах моих давних…
- Ничего не знаю, и Бог мне свидетель!
- А я вот слыхал, что покойного Димитрия Лубы сынок ныне у того Войцеха Белинского в приемных детях обретается… Хорошо если так – не пропадет мальчишка! Правда, пани Марина?
- Правда, - повторила Марина, и лицо ее исказилось, словно от боли, на глаза навернулись слезы. – Хоть чей-то ребенок спасся, слава пану Иезусу!
- И тобою, пани Марина, прежде о том приемстве дитяти ничего не было знано? – окрепнув голосом, Воейков вдруг навис над узницей.
- Ничего не знаю, пан! Богом клянусь!
- Ну раз Богом клянешься, может, и вправду ничего не знаешь, - вздохнул Воейков, и вновь добавил в слова меда. – Пойду я, пани! Эх, жизнь воинская, посмотришь вокруг – ни врагов, ни друзей не осталось, все побиты! И поговорить-то не с кем…
Он вышел, и некоторое время еще печально повздыхал за дверью – пусть слушает. А пока спускался по узкой лестнице в караульню, думал, врет Маринка или нет. А еще больше думал о том, зачем шляхтичи эти захудалые вдруг великой старице понадобились? И что за малец ныне при Войцехе Белинском обретается? Неладное что-то в этом кроется, тайное… И про то, что щенок Маринкин чудесным образом лютой смерти избечь мог, все чаще поговаривают!
***
Обошлось, никого из стрельцов в драке люди сотни Рожнова до смерти не убили, хотя зубов посчитали немало и бороды повыдирали. Федор в самое время успел: с другой стороны к рынку уже стрелецкий начальный человек Митька Бердышев со своими поспешал, могло бы и наоборот повернуться.
Вместе драку и остановили. Митька на сей раз почти приветлив был: верно, и он устал от этой вражды бессмысленной да от голодного и безденежного караула над Маринкой. Уговорились впредь ратных людей своих до сшибок не допускать. И то благо…
Но едва сотник Рожнов со товарищи вернулся в башню, как к нему подбежала Аленка, взволнованная, растревоженная, вся раскрасневшаяся, и крикнула, не чинясь чинами: «Феденька, полусотник твой Марию Юрьевну допрашивал!».
- Когда допрашивал? Зачем? – спросил Рожнов коротко, и тотчас велел:
- Сыскать мне немедля полусотника!
А у самого на душе как-то неуютно стало. Вот и вползла в его крепость подколодная змея-хитрость.
Ваньку тотчас бросились искать, да сразу найти не могли. После выяснилось, что только что на посад пошел, сказавшись: к бабе.
- Я ужо его взгрею за оставление должности в отстутстве начального человека, - посулил Федор.
Аленка нетерпеливо тянула его за рукав:
- Федя, да успеешь ты его взгреть, идем, идем к Марии Юрьевне, ты сейчас там надобнее!
Пока поднимались по лестнице, она сбивчиво рассказывала:
- Пока ты своих со стрельцами разнимал, Ванька-то твой к Марии Юрьевне и пожаловал! Меня отослал, да я не ушла, за дверью стояла, неладное чуяла! Вдруг зло какое умыслил – нет во мне доверия змею этому! Лицом красен, а глаз – волчий… Долго ее о чем-то выспрашивал, я голоса слыхала, да слов не разобрать… Потом вышел он, я тотчас к Марии Юрьевне! А она сидит не жива ни мертва, потерянная вся такая да напуганная. И не плачет, молчит!
Федор отчаянно выругался, не стесняясь присутствия монастырской послушницы. Похоже, своротил-таки Ванька на Москве в другие ворота, уж не к набольшему ли боярину Шереметеву, а то и к матери государевой?! От них и допрашивал… Чуял же Федор неладное во взгляде его обманном, в глазах лукавых, в коих будто бы двойное дно!
                ***
Марина сидела недвижимо, побелев лицом и прижав к груди крепко сцепленные руки… Но когда Федор вошел к ней, она вдруг встрепенулась и бросилась к нему на грудь. Словно бы он был ее единым защитником... Даже не так – словно бы он был единым человеком, в котором она видела радость и надежду! Алена посмотрела на это, умилилась, представила, что ее саму так Гриша Пастильников обнимает, и тихо вышла, чтобы разговору не мешать.
Федор гладил Марину по волосам, уже не сторожась, шептал ей нежные, утешительные слова, которые и сам не думал, что помнит. И прежде всего изумлялся – почему здесь, с нею, в узилище, среди напастей и заговора, ему вдруг так хорошо, тепло и немного грустно… Но уже знал – теперь он не сможет отдать никакому злу эту маленькую женщину!
 Так они простояли, тесно прижавшись друг к другу, очень долго, или очень коротко, потому, что время было не важно, а важно – иное…
 Потом Федор усадил Марину на кровать и стал расспрашивать:
- Чем это тебя полусотник мой так напугал, пани Марина?
- Теодор, я не знаю, но нечто почувствовала! Злое, растущее… Про шляхтичей он говорил, мне знакомых, о них выспрашивал… Подослал его ко мне кто-то, не по своей воле он приходил!
- Погоди… Какие вопросы, милая, да про кого?
Федор сам не заметил, как исчезла разделявшая их граница. Он сидел рядом с Мариной, обнимал ее, чувствовал ее горячее дыхание и, казалось, даже слово, данное им молодому государю Михаилу Феодоровичу, более не имело цены.
Значит он, московский дворянин Федор Рожнов, стал изменником? Нет, еще не стал… Да и какая измена в том, чтобы ласково гладить ее черные волосы и утирать ее слезы? Разве нынешняя Марина – сломленная, растерянная, растратившая свою былую гордыню – врагиня молодого царя Михаила? Такая Марина никому не опасна. Федору показалось, что Марина – это маленькая, раненая птичка, окровавленная, полумертвая, и она лежит у него на ладонях, а он согревает ее своим дыханием. Он будет жить здесь, подле нее, заботиться о ней, как о малом ребенке, следить, чтобы она не захворала, чтобы ей не было холодно и не голодно, станет слушать ее сбивчивые рассказы и может быть... Может быть!
И пока он думал так, неожиданно покойно и просто, Марина рассказывала:
- Твой полусотник спрашивал меня о некогда бывших в моей свите пане Войцехе Белинском, пане Димитре Лубе… Хотя Димитр Луба давно погиб, не пойму, кому нужно сейчас тревожить его тень?
- Ты знала этих шляхтичей, Марина?
- Помню, в Тушинском лагере пан Димитр Луба был блестящий кавалер, красавец… Он был немного в меня влюблен…
- Влюблен в тебя? – усмехнулся Федор. – Всех-то ты приворожила, чаровница... Даже меня!
- Так, влюблен, - смущенно подтвердила Марина. – Но я не отвечала на его чувства. И тогда он женился на молодой красивой панне. Из тех, что были со мной в плену, в Ярославле. Кажется, у них родился сын. Не знаю точно…
- И что же случилось с этим Лубой?
- Он погиб в стычке с московитами.
- Ничего удивительного… Не поручусь, что не моя рука его уложила. А его жена и сын? Что сталось с ними?
- Не знаю, Теодор. Видит Бог, не знаю. Но твой полусотник говорил, что о сыне Лубы позаботился пан Войцех Белинский, усыновил его, и что сейчас они в московском плену... О ребенке этом он почему-то с особым пристрастием спросил…
- Знаком ли тебе сей Белинский? Только не говори, что он тоже был в тебя влюблен, а не то заревную!
Марина только долго поглядела на него и промолчала, но Федор понял – и шляхтич Войцех Белинский в былые дни не мог не заметить ее красоты. Всех она, похоже, покорила… Только вот кого любила сама? Наверное, только первого самозванца, убитого в Кремле. Быть может, еще лихого атамана Заруцкого. Больше никого. И любит ли она его - неведомо…
- Похоже, Марина, тебя сложно не полюбить, - пробормотал Федор совершенно растерянно. - Все тебя любят. Самозванец, когда умирал, имя твое произнес…
- Что? Как ты сказал? – Марина отпрянула от Федора, закрыла лицо руками и так и осталась сидеть.
- Видишь, пани, ты до сих пор любишь его… Его – не меня…
- А ты? – Марина отняла руки от внезапно покрасневших глаз и подняла их на