Сказка Смутного времени

что в ней уже успели побывать вороватые руки кабатчика, и щедро оделил всех своих помощников серебряными ефимками.
- Не скликать ли стрелецкий караул вора вести? – услужливо предложил кабатчик.
- Не надобно. Сами управимся, - Федор сграбастал Егорку за полу оторванный воротник подранного в свалке охабня и резко поставил на ноги. Тот мучительно застонал, ступив на подбитую сотником ногу, и злобно глянул на Рожнова. Сотник подтолкнул его в спину:
- Пошел! Силка, помоги воровскому человеку дверь найти.
Они вывели сильно хромавшего Егорку на улицу.
- Господин сотник, ну как? Между конями его погоним, али через седло? – спросил Силка, недобро поглядывая на пленника.
- Никак не погоним, - отрезал Федор. – Ступай, коней приведи, да ни о чем не спрашивай. То мое начальное дело.
Холоп недоуменно пожал плечами и ушел за лошадьми. Постичь замыслы своего сотника он не пытался. С его простого разумения было довольно и того, что, сколько они воевали вместе, начальник неизменно свершал все ко благу.
Оставшись один на один с сильно побитым и напрочь утратившим прежний щегольской вид казачком, Федор пытливо посмотрел на него. Тот отвел взгляд. Запал драки постепенно слетел с парня, и он сейчас живо представлял себе скрипучую костоломную дыбу, раскаленные клещи, толстый кнут и прочие излюбленные орудия московских палачей.
- Как думаешь, что учиню я с тобой? – почти дружески спросил Федор.
- Почем мне знать… - У Егорки вырвался предательский всхлип. – Учинишь, что схочешь… Твоя теперь сила…
Федор взял его за плечи, резко поворотил и, вытащив из-за сапога свой тонкий гишпанский клинок, перерезал путы:
- Не взыщи, казачок, покромсал я твой черес (92.)-то. Развязывать недосуг! Ты ступай себе!
Егорка в первый миг уставился на него с изумлением, но прежняя гордость и дерзость быстро вернулись к нему.
- Отпускаешь, значит?! Добренький, значит?! Помни, я царицу Марину Юрьевну все одно у тебя уведу, али помру! От воли своей не отступлюсь…
- Дурак, если не отступишься! – оборвал его Федор. – Сам ничего не свершай, сиди тихо и раны зализывай. Я к тебе после приду. Тайно… Тогда у нас с тобою о Маринке разговор будет.
- Казну отдай, которую забрал! – огрызнулся казачок. – Не твоя!
- И не твоя, - криво усмехнулся сотник. – Я чаю, ты заначку Заруцкого под городом, али где еще отрыл? С чего бы еще тебе так вырядиться… Оттуда снова и возьмешь, а эти деньги мне для дела пригодятся. Я их у тебя с боя взял, по-честному.
- Хрен бы ты меня одолел, если б сиволапые толпой не навалились! – захорохорился Егорка совершенно по-мальчишески. Рожнов посмотрел на него потеплевшими глазами: этот отчаянный молодец нравился ему все больше. Хлопнул Егорку по плечу по-приятельски:
- Одолел бы я тебя, казачок Егорка, можешь не сомневаться! Не потому, что я сильнее, а потому, что опытнее, жизнь лучше знаю и все ее прихваты подлые! Так что ты поберегись, на рожон не лезь, и на Рожнова тоже! Я, может быть, о схожем с тобою мыслю.
- Не обманешь… - протянул Егорка, задумчиво всматриваясь в лицо недавнего врага. Он не спрашивал, он утверждал. Как видно, этот молодой боец тоже разбирался в людях, и куда лучше, чем думал Федор. Он подал Егорке руку, и тот, не замедлив, крепко пожал ее, как было заведено у вольных людей.
- Давай, шкандыбай отсюда живее, Егорка! Стрельцов бы на драку не принесло… Да, за углом знахарка, бабка Карбышиха живет, тут ее всяк знает. Заверни, пущай ногу твою посмотрит. На вот, расплатишься. И саблю свою держи. Ловко ты ею машешь, только одной ловкости мало. Ум нужен, дружок. Ну да это дело наживное! Пока что мне доверься – я за двоих подумаю…



Глава 24.
Воля великого государя и воля пса его. Коломна, весна 1615 года.

В одну из теплых весенних ночей Марине стало тяжело дышать. Как будто кто-то затягивал удавку на шее – медленно, но насмерть. Она проснулась, вскочила, закашлялась, ощупала горло. Удавки не было. Алена спала тут же, в оружейной, она бы услышала шаги убийц! Нет, никто не приходил. Федор не позволил бы им войти. А если Федор уже получил приказ из Москвы? Если он сейчас сидит над царской грамоткой и тяжело решает, выполнять или нет царскую волю?
Может, что есть силы постучать в дверь, позвать Федора, сказать ему: «Я готова… Помоги мне уйти из этой несчастной жизни. Помоги мне воссоединиться с теми, кого я любила! Убей меня, как приказал царь! Ну, пожалуйста!». Но если Янечек, мальчик родненький, еще жив, если это его шляхтич Белинский взял в сыновья, тогда и она, Марина, должна жить! Непременно должна! И все-таки, почему так трудно дышать? Наверное, Федор уже получил приказ. Сейчас он выбирает между ней и царем Михаилом. Не нужно мешать его выбору! Пусть сам…
Любящие люди слишком часто бывают ясновидцами. Марина действительно угадала. В ту же ночь сотник Рожнов получил государеву грамоту, самую наиважнейшую, запечатанную сразу и большой государевой и воротной печатями. Не конный гонец привез ее, мчась от заставы к заставе, меняя коней, сутками не сходя с седла. Не верный царев стольник доставил ее чинно, с почетом, под охраной стремянных стрельцов или сынов боярских. Неприметный чернец в надвинутой по самые глаза линялой скуфейке, мягко ступая в лыковых лапотках, неслышно скользнул мимо дремавших на  кремлевском подворье сторожевых стрельцов, пробежал вдоль стены, хоронясь от света смоляных факелов. Он молвил условленное словцо зевавшему у входа в башню дворянскому караулу, и был пропущен к сотнику.
Федор быстро поднялся и принял молчаливого монаха, уже не ожидая ничего хорошего. Тот только поклонился и передал сотнику скромный мешочек из потертой кожи, содержавший волю державного отрока, принявшего от Святой, Соборной и Апостольской Церкви помазание на царство.
- Ведаешь ли, что в сем листе? – грозно насупив брови, спросил Федор странного посланца, хотя и так знал: ничего хорошего. Инок только сделал перед своими устами некий запрещающий знак восковым перстом, означавший, очевидно, что доступ в столь глубокие тайны для него закрыт.
- Отчего ты, честной отче, доставил сию грамотку, а не государев человек? – испытующе посмотрел на монаха Федор. Тот опустил очи долу, смиренно, или, скорее, скрытно избежав взгляда.
- Произволением Божьим пути святой церкви нашей короче дорог мирских, - едва слышно молвил он. – Выпусти меня, господин, я свершил свое послушание.
- Дайте иноку припас в дорогу и проводите на двор! – велел Рожнов. – Все ступайте вон, братцы. Грамотку хочу честь, не замедля…
Государь писался большим титулом, занявшим едва ли не больше места, чем все послание. Писано было собственной рукою Михаила Феодоровича – Рожнов сразу узнал размашистый, словно спешивший забрать себе всю ширину листа, от края до края, почерк государя. Его, простого служилого человека, царь величал с отечеством, словно знатного боярина: «верному слуге нашему Федору сыну Зеофилактовичу Рожнову». После такого величание никакого добра ждать не приходилось: милость государева всегда полна показного небрежения к «холопьям», «рабам», «ванькам» и «степкам» - дабы ведали тщету земного блага и не заносились! Служба же – чем страшнее, чем тяжелее - тем уважительнее: дабы несли ее с гордостью.
Федором на мгновение овладела крамольная и спасительная мысль: бросить государево письмо в огонь, тотчас, не читая! Похоронить в веселых языках пламени царский приказ, купить отсрочку сей жизни, башенному сидению, исполненному для него добром и теплотой, – хоть на месяц еще, хоть на седмицу единую! Но бросил лишь после того, как прочел. И внимательно следил, как исчезали в корчах чернеющего, сжимающегося, рассыпающегося золой листка пергамента роковые строчки:
«Сверши, Федя, так, дабы Ворухи Маринки Мнишковой душа сей же день по посланию с телом разделена была. Увреждения плоти ея железом и вервием не чини, верши руками. Смертоубийствию да не будет иных видоков. Людишкам коломенским скажи, де сама померла Воруха. Свершивши, ступай ко мне на Москву с молодцами своими, кои будут оделены за изрядную службу четями и наградой. Тебе же, Федя, моя награда в том, что волен будешь от службы, коли не по сердцу тебе станет далее мне служить».  
Не по сердцу, великий государь. Прости псу своему. И пес, коли хозяин рвать кого велит, а пес того любит – не рвет. Уходит пес…
Что же сталось с душою твоею, царь-надежа Михаил Федорович? Не ты ли был светел сердцем и милостив? Не тебя ли любил твой верный слуга, твой служилый сотник – и как властителя своего, и как братца малого, младшего? Должно быть, старая злыдня великая старица Марфа да душегубцы-бояре опять уговорили тебя на черное дело! Сначала отдал ты приказ четырехлетнего мальца удавить, а нынче - и мать его, тюремную сиделицу горемычную… Темен ты становишься, Михаил Федорович, наливаешься древней злобой московских царей, крови алчешь...
Вот сам и дави Маринку, великий государь, коли силы да воли в тебе достанет! Только сперва сумей отнять ее у Федьки Рожнова, который тебе, покуда жив, ее не отдаст! Не кат он тебе, царь московский, и не слуга более. Нет твоей воли приказать ему несчастную, израненную птаху, которая так доверчиво спала на его ладони, в кулаке задушить. Лети на волю, пташка! Он, Федор, всякого искусства на государевой службе вдоволь набрался, и коли умел сделать так, чтобы многие пленники от него не бежали, сумеет сделать и так, чтобы убежала одна-единственная узница. Вовремя нашелся у него и сподвижник смелый, казак Егорка. И Аленка, должно быть, пригодится. Выручат они Маринку! Ну, по крайности, попытаются выручить…
Вот и стал он, сотник Рожнов, царевым изменщиком… Хотя в чем тут измена? Марина ныне стоянию государства Московского не страшна, убивать ее незачем. Это лукавый государев отец Филарет Романов, патриарх тушинский, страшится, что откроются его воровские дела со вторым самозваным Димитрием, с польскими панами да с латинскими иезуитами, как он им мученицу-Русь оптом и в розницу продавал! Видоков убирает, сучий сын, чисто тать, чисто разбойник матерый! Женка бывшая Филаретова, «великая старица», у него, вора черноризного, выходит подельницей! Это она – воруха, а не Маринка! А юный государь – увы! – воренок… Такой незавидный расклад получается. Никогда московский дворянин Федор сын Рожнов внук Татаринов ворам не служил, честного имени своего не пятнал.
Своих ребятушек, молодцов, соколиков, сотню свою жалко… Коли выгорит у него Маринку освободить, потащат их к расспросу да к дознанию. Однако, утешал себя Федор, времена нынче не те, чтоб честных служилых людей целыми сотнями пытать, не опричнина и не шуйщина! Как спознают дьяки, что все подряд едино сказывают: «Знать ничего не знали, ведать не ведали!», так и отступятся. Раскидают, конечно, сотню. По границам, по дальним острожкам и заставам… От имений, от жен да детишек подалее поедут его боевые братья, служить опальную службишку, на срок нескорый. Однако же они - крепкие мужики, служилые люди, им невзгоды те по плечу станут! Предать же ради них на лютую и разбойную смерть слабую женщину, страдалицу, печальницу – никак не по-Божески и не по-человечески выходит. И не по-мужски…
До света ходил Федор по келейке своей взад да вперед, все обдумывал, рассчитывал да прикидывал, как бы свой умысел