Сказка Смутного времени

тех бдительность не ослабнет. А после Ванька уж не страшен будет – Федор к тому времени все устроит!
***
Устраивать же свое опасное предприятие Федор начал немедля. Оставил на башне за себя Ваську Валуева (конечно, вернее было бы с Воейковым его на Москву отправить, но тогда нежелательное подозрение могло выйти: чего это сотник Рожнов и второначальника, и третьеначальника услал?), а сам в город вышел, пеший, благо идти недалеко было. Разыскал избенку знахарки Карбышихи, где новый его знакомец и единомышленник Егорка на постое обретался, вызвал молодого казака на крыльцо, и сказал без обиняков:
- Недолго тебе ждать пришлось, казаче! Медлить далее значит: попустить великому злу свершиться. Нынче же ночью уведем мы Марину из башни, коли Господь и Святые Угодники помогут!
Егорка только перекрестился на видневшиеся над потемневшими крышами церковные купола и весь обратился в слух. Молодец, подумалось Федору, умеет лишних вопросов не задавать, слушать и исполнять. Понятно, почему знаменитый атаман Заруцкий такого в оруженосцах держал.
- Ты, Егор, не медли, собери всю воровскую… Извини, хотел сказать: Заруцкую казну, какая у тебя имеется… Откопай, ежели что зарыто, ничего не оставляй. Купишь трех добрых коней под седло, да четвертого под вьюк! Чтоб долгую скачку выдержали, чтоб свежи были и добро подкормлены… Не мне тебя учить, ты – казак. Припасу разного дорожного на пять дён, а лучше - на седмицу… Пару мушкетов приготовь с боевым снарядом, тебе и мне, а еще сабельку и пистолей пару, размером поменьше, полегче, для Марины. Лодку раздобудь, малый челнок, чтоб через Коломенку переправляться, и длинный шест – весла плещут больно громко! Раз ты мне давеча двести ефимков легко предлагал, этого должно на покупку достать, и на первое время хватить…
- И вдвое найдется, Федор, - впервые подал голос Егорка, - Только об одном Бога молю, чтоб до литовской границы доехать достало! Может, лучше к лисовчикам (96.) пойдем? Я слыхал, они ныне под Брянском осадой стоят… Дотуда верст четыреста будет, все ближе! Они, как-никак, тоже войска Речи Посполитой, Марине Юрьевне помогут…
- Туда не пойдем! – отрезал Федор. - Разбойники они, а не жолнеры! Мне их дела ведомы, тебе – тоже, и к ним мы беззащитную женщину не повезем. К тому ж нас в первую голову в той стороне искать нас станут… В самое Литву пойдем!
-Тогда нам, почитай, по восемь-десять свежих коней-то на седмице покупать (97.), ежели хотим гонцов обогнать, что по заставам с Коломны да с Москвы разошлют – нас имать, – заметно скис Егорка. - Да еще на мзду приказным да ярыжным людишкам, как без этого? На обзаведение нам, я мыслю, и не останется ничего… А Марине-то Юрьевне каково будет нищей беглянкой в отчизну воротиться?
- Больно ты скор, казак! Мы еще не свершили ничего, а ты уж в Литве обзаведением заботишься, – усмехнулся Федор. – И потом, богатых черти в рай не пускают! Мы с тобою саблей где-нибудь хлеб себе добудем. А Марину, Бог даст, братья да родня не оставят… А словят нас – ничего вовсе нужно не будет. Покойникам казна без надобности!
- Не словят, сотник! – поспешил успокоить Егорка, - Я удатный!
- А раз удатный, слушай сюда. Лодку с вечера прямо против Коломенской башни у бережка с моей стороны привяжи, будто рыбачил, да на покой собрался. Я с верхотуры ее с вечера примечу…  К ночи скрытно сядешь с конями в лесу, с опушки. Что и как я в башне свершать буду – мне рассказывать недосуг, а тебе и знать не надо, только как мы с Мариной из башни уйдем, да через речку переберемся, я совой закричу…
- Может, лучше жабой закрякать? Сов, их тут богато летает…
- Жабы еще не проснулись, простота!
- Так я потому и предлагал жабою, чтоб опознать сразу.
- И стрельцы на стенах тоже опознают, что жаба не ко времени заголосила! – Федор всерьез осерчал на упрямство своего помощника. – Сказано: совой, значит, так тому и быть! Умей отличить птичий голос от человечьего! И сразу иди с конями нам на встречь, авось не углядят в темноте из города. А ежели тревога поднимется, так сразу к переправе беги и не моги уходить, пока нас не сыщешь, или не поймешь наверняка: не успели мы…
- От этого храни Господи и Пресвятая Богородица!
- И я об этом молю!.. Ну, все ли уразумел, все ли свершишь?
- Не обижай, сотник, мы, казаки, чай, не дурнее вас, дворянщины! А за государыню Марину Юрьевну я живота не пожалею!! Все свершу, Федор, будь во мне надежен, как в себе.
- Ну, тогда обнимемся, что ли, Егорка! Спасай тебя Христос!
- И тебе, Федор, Божьего споспешания… Да доброй удаче быть!
Они обнялись, не зная, увидятся ли еще в этом недобром и шатком мире…
***
Простившись с молодым казаком, Федор отправился в кабак к знакомому целовальнику и, высыпав перед ним остатки содержимого взятой некогда с боя Егоркой калиты, купил у него две четырехведерных бочки хлебного вина, бочонок крепкого меда, а расторопную наймитку послал за соседом-мясником, с которым сговорился о покупке говяжьей туши. Ублаженный недавними прибытками, кабатчик торговаться не стал и даже дал Федору телегу и работников, чтоб довести припас «для войска» до башни. В подвале у сотника хранился еще один початый бочонок вина и один, полупустой, - меда. Сложив запасы хмельного питья совокупно, Федор решил, что его лихому воинству этого должно хватить ровно для того, чтобы весело и беззаботно прогулять всю ночь… Быть может, последнюю веселую ночь в своей жизни…
Опять стало мучительно больно и стыдно. Он, водивший своих молодцов в бой и размещавший их постоем, певший с ними удалые или печальные песни, деливший с ними радость и беду, заботившийся, чтоб каждому достало припаса и ругавшийся до хрипоты с вороватыми подьячими о жаловании каждого из них, по всему выходил предателем боевого братства.
«Прости меня, Господи, не по грехам моим, но по великой милости своей! – впервые за многие годы искренние молился Федор и надеялся, что будет услышан ТАМ. – Ты же рек: «Спасется, давший душу за други своя!» Помилуй мя, губящего душу за возлюбленную… И не остави своею защитой братьев моих, ребятушек! Ты им ныне – единая опора!»



Глава 25.
На пути близ Коломны, весна 1615 года.

Полусотник Ванька Воейков знал, что его коник, вороной Буян, третьего дня подрался в стойле с Валуевским Гнедком, и тот расшиб ему бабку кованым копытом. Только-только начала заживать у Буяна нога, но вовсе зажить не зажила. И нынче сослужила ему конская хромота добрую службу. Не успели Ванька с Прошкою Полухвостовым (коего как-то непривычно было видеть без сотенного значка) да с холопом этим (как его там, Силкой, кажись!) и пяти верст отъехать лесом от коломенских ворот, как зажаловался полусотник спутникам своим, что обезножит совсем его проклятущий одр, коли немедля привалом не стать. Прошка попротивился немного, больше для вида, да и согласился. Стронулись они сегодня, не пообедав, в брюхах кишка кишке на дуде играла, а до постоялого двора было еще ехать и ехать…
Ванька разумно место выбрал, чтоб до знакомого родничка не далеко было, но и не близко. Взял Силка кожаное ведро, потопал за водой для похлебки. То благо – вернется не враз. Очень уж Ваньке тревожно было, что сотник, Федька Рожнов, столь скорым делом его из башни удалил. И ведь ни пол слова не сказал, что в давешнем государевом письме писано! Ведомо было Ваньке, что не верит ему больше друг-приятель Федька: догадался, черт башковитый, про то, что служит его полусотник теперь не только великому государю. А еще ведомо было, что засматривается сотник на воруху эту ляшскую, колдовку и еретичку Маринку.
Не мудрено: Ванька и сам на нее засматривался, и не он один. Только никому другому в мысли не пришло бы из-за посмотрения этого измену учинить. А Федьке – могло прийти. Вертелась эта догадка у Ваньки в мозгу последнее время, словно настырная муха возле срамного дела, и после нынешней посылки только окрепла. Решил для себя полусотник: в лепешку расшибется, а в Коломну нынче же тайно вернется и в башне невидимо сядет, подлую измену стеречь. У него и лишний ключик от дверцы в Башню с левого боевого хода имелся, у искусного кузнеца заказал…
Можно, конечно, было со своими подозрениями к воеводе подкатить, али к стрелецкому полковнику. Однако эти волчищи всю славу себе заберут, а ему, Ваньке Воейкову, даже огрызка не оставят. Коли же сам он не даст воровской женке уйти, заговор откроет, так вся слава - ему, и награда государева – обратно ему. Тут уж ты, старая карга великая старица Марфа, жемчужным зернышком единым не отделаешься, тут он жемчугов-то этих полной дланью зачерпнет!... И, самое главное, из полусотников постылых прыгнет дворянин Воейков наконец вверх! А наверх Ваньке ой как хотелось – истомился он в безвестности, закоснел весь в низости! Уж и деньжат он сколько-нисколько скопил, и именьице под Рязанью выслужил (мужиков душ тридцать всего, да лиха беда - начало!), и девку в жены присмотрел, одного царева спальника дочку (старую, правда: двадцати трех лет, но с добрым приданным)… Лишь проклятый чин вечного полусотника у самого дна держал!
Однако решил Ванька прежде Федькин ответ великому государю почитать, вдруг там намек какой крамольный узрит. Прошка Полухвостов как раз хворосту наломал, лыка надрал, принялся кресалом чиркать – костерок затевал. Отошел Воейков к лошадям, вроде как овса из переметных сум задать, а сам грамотку тишком из сумки вынул, ножичком печать сторожко поддел, развернул…
- Ты что творишь, Ванька?! Государеву малую печать как смел порушить?
Это Прошка Полухвостов, святоша чертов, следил за ним, оказывается! Подкрался да за шиворот и ухватил. Ванька с перепугу вздрогнул, грамотку обронил, только и успел прочесть, что подписана она (сегодняшняя!) днем позавчерашним.
- Проша, я тайную державную волю сполняю, от набольших людей за сотником следить приставлен! - попытался оправдаться Ванька. – Федька наш ляхам-латинам продался, хочет нас всех отравой извести, а сам с Ворухой Маринкой…
Прошка даже слушать не стал:
- Не моги сволочить сотника, он друг нам и начальный человек, мы с ним кровь проливали! – вскричал он. Рожа у Полухвостова вдруг стала вся гордая да грозная, и потемнела, ровно у того Святого Маврикия со значка.
- Доподлинно известна измена Федькина, я все розыском сведал! – пытался уговорить неразумного знаменщика Воейков. – Слово и дело государево на сотника крикнуть надобно! Маринку уводом увезти хочет! Сам посмотри: вот, на грамотке-то он, собачий сын, ложный день поставил! Обманывает надежу-государя…
Но Прошка, как видно, вовсе гласу разума не внимал.
- Коли и правда то, что ты, Ванька, говоришь, - молвил, - пускай с сотника ответ и будет! А с нас с тобою ответ за то, дабы великому государю челом бить, денег с города на братию нашу у его милости просить. Про это в грамоте и писано, а каким днем – не наше дело. Потому, как вернется Силка, садись-ка ты в седло, да поехали далее, не мешкая. Я более глаз с тебя не спущу, подлости твоей потачки не дам. А грамотка пускай у меня побудет…
Тут нагнулся Прошка письмо с земли поднять, сам Ваньку в соблазн греховный и ввел. Хотел Воейков просто оглоушить дурня, а после – связать. Схватил было пистоль из-за пояса, рукояткой Прошку по вихрастому затылку стукнуть, да знаменщик приметлив был. Прянул он на Ваньку всем