Сказка Смутного времени

Так, Хелена, нам нужно поговорить, - подтвердила Марина. – Поди сюда, садись.
Они сели рядом на кровать узницы. Марина взяла Алену за руку и ласково сказала:
- Благодарю тебя, Хелена, душа верная! Сослужила ты мне службу, но нынче пути наши расходятся… Свою жизнь тебе нужно начинать. Без меня.
От обиды Аленка чуть не заплакала, губу закусила, недовольно взглянула на Марину:
- Как без вас, Мария Юрьевна? Да что вы такое говорите? Али это сотник наш вас надоумил? Эх, одно слово, Завиракович!
- Хелена, Теодор тут ни при чем. Я сама так рассудила. Мы бежать должны, понимаешь? Приказ из Москвы пришел – меня убить.
- Убить… – обмерла Аленка, но тотчас собралась и выпалила. – Тогда непременно бежать, и я с вами!
- Тебе и вправду из Коломны уехать надобно, – продолжала Марина. – Но раньше нас. Всем вместе нам не пробраться. Придется ехать врозь. Сначала ты. Потом мы с Федором и Егорка.
- Какой-такой Егорка, Мария Юрьевна?
- Незачем тебе знать, кто это. Чем меньше ты знаешь, Хелена, тем меньше над тобой опасности. Но вместе нам не проехать – только врозь.
- Пусть так! – согласилась Алена. – Но после, когда далеко от города отъедем, мы встретимся?
- Нет, милая, душа моя верная. До границы нам одним ехать надобно.
- А после?
Алена вложила в эти слова столько надежды и ожидания, что Марина не выдержала, согласилась.
- А после, Хелена, если захочешь с нами повидаться, встретимся в Польской Короне, у Богородицы Ченстоховской, на Ясной Горе. Есть там монастырь – старинный, славный.
- Правда, встретимся, Мария Юрьевна?
- Коли захочешь да Божья воля будет, в храме на Ясной горе, у образа Богородицы Ченстоховской, после утренней службы… Если только живы до Литвы доберемся…
- Спаси Господь, Мария Юрьевна!
Госпожа и служанка бросились друг другу в объятия. Да разве служанкой и госпожой они были сейчас? Нет, подругами! Как когда-то с Барбарой Казановской, верной спутницей, прошедшей вместе с Мариной всеми ее горькими путями-дорогами, от Самбора до Астрахани.
Бедная Барбара, дорогая Бася! Она оставалась с Мариной даже тогда, когда все прочие поляки покинули несчастную «московскую царицу». Что стало потом с верной Барбарой, Марина так и не узнала. Она просто исчезла – как исчезли слишком многие в ту злую пору – в безвестных могилах, в темницах, в безбрежных сибирских просторах, куда ссылал ослушников своей воли московский государь.
Марине давно казалось, что она, как черная вестница, приносит смерть или несчастья всем, кто любит ее. Сейчас она обрекла на безвестную опасность, на скитания, на измену своего последнего друга, этого любимого, но непостижимого для нее русского рыцаря Теодора… Но он – сильный и смелый воин, такой же, каким был блестящий Ян Заруцкий, хотя с виду и совсем иной… Он сам сделал этот выбор!
Однако разве можно позволить, чтобы Хелена повторила судьбу Барбары? Нет, пусть она лучше уезжает, одна или со своим коханым, и будет счастлива. А если приведет Господь, то они встретятся они на Ясной Горе у Богородицы Ченстоховской, или еще где-нибудь. Но это вряд ли, вряд ли…
                ***
Гриша Пастильников частенько сокрушался о том, что честной торговлей на Руси не забогатеешь – со всех сторон прижимают, взяток требуют, грозятся то лавку прикрыть, то и вовсе - погромить. Уехать бы от дьяков да поборов – хоть бы на Дон, в вольные казачьи станицы, где умельцев всяких приветно встречают, хоть в Украйну, в Киев-град над Днепром – там, сказывают, тоже люди православной веры, хоть и Литва…
Думалось еще – в Сибирь двинуть, там земель свободных много, а торговые гости рассказывали, что при смелости да умении на тех землях купецкие прибытки быстро растут! Да только ремесло у Гриши выходило больно не сибирское: где ж там, в Сибири-то, яблок сладких наберешь, да ягоды-клубники, да смородины, чтоб в пастиле запечь? Разве что с клюквой да с морошкой попробовать… Словом, Сибирь пока на последнем месте стояла.
 И Алену-красавицу с собой хотел увезти, вестимо,  избавить ее от доли бесталанной, от постылого монастырского сидения. Коли б не это – нипочем бы сняться не решил.
Но одно дело думать и говорить, а совсем другое – делать… Когда прибежала к нему Аленка и сказала, что собираться в дальнюю дорогу нужно прямо сейчас, Пастильников весь как-то обмяк, не нашелся что сказать. Все ходил да ходил по лавке, все ощупывал каждый ларь, каждую полку с товаром, а потом и вовсе от Аленки в сад вышел – на яблоньки свои смотрел, что уже листвой зеленой, нежной одевались…
Жалко ему было и нового, добротного дома, и лавчонки своей, и особенно сада яблоневого… До того жалко, что стал Григорий каждую яблоньку гладить да шепотом с ними разговаривать, словно с девушками-красавицами. К стволам шершавым щекой прижимался, ровно к гладкой девичьей коже. Смотрела на это Аленка – и чуть не заплакала. Потом подошла к Грише, обняла, припала к плечу его льняной головкой. Тихо сказала:
- Оставайся здесь, Гришенька, коли так…
- А ты, Аленушка?
- А мне в Коломне нельзя оставаться… О прочем меня не спрашивай – сам догадаться должен.
- Неужто Маринка…? – изумился Пастильников и тотчас осекся, боясь вслух произнести слово: «удрала», даже по губам послушливым себя хлопнул.
- Маринка на месте, в Башне, сидит, где сидела, сердечная, - поспешила утешить его полу обманом Алена. – И ты, Гришенька, только то знай, а про остальное не расспрашивай, и даже о том, о чем не спросил - молчи. Лучше либо в дорогу собирайся, либо так и скажи мне: «не поеду я»! Я все пойму… Я в последнее время куда как понятливая стала...
И посмотрела она на него с такой всепрощающей нежностью, что понял Гриша: он за этим взглядом куда угодно пойдет – хоть к казачкам на Дон, хоть к хохлам в Киев, хоть к соболям (медведям при худом раскладе) в Сибирь!
Глубоко и тяжко вздохнул он, словно мельничные жернова прежде ворочал, после же сказал ясно и решительно:
- Ладно, Аленушка… Ладно, голубушка… С тобой я! Пропади оно пропадом,  хозяйство это постылое, да рыночный староста с приставами в придачу! Пойдем в ином краю счастья искать… Не мы в этом деле – первые, не мы – последние. Половина Руси нынче в бегах – все лучшей доли ищут, зря что ли? И мы побежим! Смелым удача сама идет, а удатным – и в делах прибыток!
Смелости - это она его научила!
- А по яблонькам своим скучать не будешь, Гриша?
- Поселимся на Дону, али в граде-Киеве, так яблоневый садок купим, казны-то малость я все ж скопил… А коли за Камень (94.) уйдем, в Сибирь – так там, почитай, болото с клюквой покупать нужно. А коломенский дом пусть закрытым пока постоит – до лучших времен, авось вернемся…
- Авось вернемся, - вздохнула Аленка. – Сам знаешь, не стоят у нас дома без хозяина! Найдутся охотники до чужого добра, приберут, а воеводские людишки все то за малую мзду в грамотку пропишут. Не для того бежит Русь, чтоб на пепелища свои возвращаться, а чтоб где-то на новых землях по правде людской и Божеской все учинить, чтоб без мздоимства, без воровства, без лихих начальников…
- Да можно ли вовсе так учинить? Это ведь только в Царствии Небесном так, а среди человеков, где хоть малая ватага соберется, сразу найдутся и вор, и начальник…  
- Не важно, Гришенька, желать надобно и верить! И самому зиждить, трудов не страшась!
- Тогда, я чаю, за Камень нам самая дорога! Там людишек покамест мало, а земли и леса много – зиждь, что хочешь! Так слышь, Аленка, ты все же скажи, с Маринкой-то что приключилось?
- Не пытай, Гришенька! Когда будем на вольных землях, все сама обскажу…
***
Сотник Федор Рожнов, вернувшись от Марины, первым делом уселся письмо царю Михаилу Феодоровичу на Москву сочинять. Только писал он не о том, что не слуга он более государю, и не о том, что смертное убийство беззащитной пленницы считает разбоем и подлостью, а о вещах самых обыденных и насущных. Об этом, должно быть, по ту же пору многие начальники над служилыми людьми государю писали, со всех уголков земли его бескрайней и, ежели не в схожих словах, то о схожих делах. Федор же писал, что оскудели совсем на новой службе ратные людишки его, истощали вовсе. Что в кошеле, коим его, верного холопа Федьку, пожаловал царь-батюшка еще в Хотьковом Покровском монастыре, более ни алтына не осталось, все издержал на корм сотне. Что, сидючи в Коломне-городе, не могут более  московские дворяне от государевой казны жалованных денег из чети (95.) получать, а жадный воевода князь Приимков-Ростовский денег с города платить им не желает, на содержание же затворницы дает скудно, так, что и самой Ворухе того едва хватает. Писал, что челом бьет надеже-государю его верная дворянская сотня, чтоб явил он своим рабам милость великую, послал бы им под поручительство челобитчиков, с коими сей лист послан, в кормление городовых денег… Да дьяка, чтоб отрядил с казною в Коломну понадежнее, дабы челобитчики, сколько кому по разряду да по верстке причитается, не попутали, а караул дорогой не покрал.
Закончив письмо, Федор пометил его днем позавчерашним. Откуда ж на Москве знать, когда сие писано, а вот день, в который дошел приказ Маринкину судьбу вершить, там может быть ведом. Можно было и вовсе чистый лист послать, да не желал сотник, чтоб посланных его людей на Москве в расспрос да в дознание взяли. Опять же веры не было, что хитрец Ванька Воейков, поломав малую государеву печать, письма тотчас за воротами не прочитает. А услать полусотника, к которому Федор великое подозрение имел, надобно было, дабы побегу препятствий не учинил! Ясно, что в последний раз вернулся Ванька из Москвы не просто так – а за сотником да за Маринкой доглядывать.
Дальше все, как Федор ожидал, вышло. Будучи вызван, стал Ванька Воейков от посланства на Москву увиливать да отговариваться, сказывался, что брюхо де у него болит, что конь захромал, и что ехать никак мочи нет. Пришлось Федору прикрикнуть на лицемерного дружка-приятеля:
- Сполняй, Ванька! Я твой сотник, ты мне – правая рука, и не моги мне перечить! Брюхо у тебя от хмельного пива да сладких пирогов лопается, дорожным воздержанием живо вылечишь, а коня возьми, какого захочешь…
Для надежности же послал с Воейковым на Москву знаменщика Прошку Полухвостова и оруженосца своего холопа Силку. Им выговорил особо:
- За важным делом для всей братии вас посылаю – челом бить о нуждах наших великому государю! О том мною в грамотке писано, дабы не оставил нас, сирых, жалование нам уделил. Но паче прошу приглядывать, чтобы господин полусотник в надежности до Москвы доехал да грамотку сию по Разрядному приказу вручил. Нет у меня, ребяты, веры в Ваньке, лукав стал и ворует, а иного слать на Москву с сим челобитием не будет почетом. Так что глаз с него не спускайте, братцы, порадейте на общем деле.
Тут Прошка и Силка поклонились и заверили, что до самой приказной палаты Ваньку под белы ручки отведут. Доверять можно было. Прошка Полухвостов не только разумен был, но и набожен, службу свою вроде послушания почитал, все приказы исполнял с усердием чисто иноческим. Силка же расторопен и хитр, а Ваньку недолюбливал – жесток был Ванька с холопами-то.
Вскорости вся тройка и отъехала. Конь под Воейковым и правда хромал, да, быть может, это и к лучшему – вздумает сбежать, не уйти ему вскачь от своих попутчиков. Во всяком случае, в первое время, пока у