Сказка Смутного времени

воплотить, как Маринку из узилища спасти и безопасный путь на волю ей проложить. О себе как-то не мыслилось. Будь что будет, как Божья воля укажет. Быть может, сам на Литву побежит, а, может, и на плаху ляжет. Безразлично было. Одного только страшился: коли все-таки на плаху, то захочет прежде молодой царь Михаил Федорович в глаза своему неверному слуге Федьке Рожнову посмотреть. Да спросит его: «Федя, как ты мог меня предать?» Что отвечать тогда сотнику, коли он прежде, молитвами Святых мучеников, язык себе на дыбе от боли не откусит? Лишь когда совсем рассвело, уже после второго куроглашения (93.), осенило Федора.
«Не взыщи, великий государь, - скажет он тогда. – Перед тобой у меня большой долг был – служба, а перед Маринкой долг набольший – любовь. Люблю я ее! Любил… Казни за то мою повинную голову. Сейчас не любовь. Сейчас – смерть!» И сразу стало Федору на душе ясно и спокойно, как давно уже не было. Будто помолодел он на несколько лет кряду.
  С такими мыслями и пошел Федор наутро к Марине. Улыбался по пути, словно радость великую для себя открыл. Васька Валуев встретился, изумился, спросил:
- Эй, Федя, чего ты такой веселый ныне? Али в царевом письме нам благодарность, а Маринке послабление вышло?
- Именно, Вася! – слукавил Федор – И благодарность, и послабление всем нам вскорости будут!
Марина сидела на кровати в черном своем польском платье, Аленка ей волосы укладывала. Лицо у Марины было страдальчески напряженное, бледное, как будто она ожидала какой-то страшной вести. Да и Аленка, по-видимому, волновалась – руки у прислужницы дрожали, не слушались, словно она Марину Юрьевну на казнь убирала. Когда Федор вошел, Марина спросила спокойно, даже холодно, как будто речь шла не о ее собственной судьбе, а о чем-то ненужном и далеком:
- Ты получил приказ из Москвы, Теодор?
- Получил, Марина Юрьевна, – спокойно признался Федор.
- И что делать будешь?
На губах Марины блуждала холодная, едкая насмешка. Она, должно быть, решила, что Федор пришел за ее жизнью, предал ее и свою любовь. Она чуть отстранилась от Аленки, а потом низко опустила голову, обнажив шею. Волна черных волос упала ей на лицо. Так – или почти так – опускают голову на плаху:
- Свершай, что должен, и не дли моих мук!
Аленка, как бы ни была готова ко всему, опешила.
- Да что вы, Мария Юрьевна?! – воскликнула она. - Не тронет вас наш Феденька Зверакович, ни почто в жизни не тронет!
- Сколько раз говорил я тебе, девица, не замай моего отечества! – полунасмешливо, полусерьезно одернул ее Рожнов. – Его только великий государь выговаривать умел… Ныне же выходит, что в этом его единая слава была! Ты выйди, Алена, поговорить нам с Мариной Юрьевной надобно.
- Нет, не выйду я! – отрезала Алена. – Говори при мне, сотник!
- Выйди, Хелена… - попросила ее Марина. Она вновь подняла голову, и во взгляде ее темных глаз Федору почудилось невиданное доселе выражение – раскаяние или надежда?
Но Аленка заупрямилась и стояла на своем:
- Как не так! Не выйду, и все тут. С места не сойду! Все, что господин сотник имеет моей госпоже сказать, коли это не есть тайны сердечные, пусть говорит при мне!
- Сердечные, сердечные, Аленка! – терпеливо, как маленькой своенравной девочке, объяснил Федор. – Сердечнее не бывает. А дабы помехи нашему сердечному воркованию не было, ты бы, девица, стала за дверью да охальников моих метлой гоняла!
- А коли я подглядывать учну? – лукаво усмехнулась Аленка.
- Ты подглядывай, - разрешил Федор. – Только смотри, чтобы, кроме твоих глаз, никаких иных не было!
Алена послушалась, прихватила метлу и вышла. Только напоследок смерила сотника  вопросительно-острым, любопытным взглядом.
- Что же ты решил, Теодор? – повторила Марина, но голос ее потеплел.
Вместо ответа сотник подошел к ней, сел рядом, крепко обнял.
- Ты назови меня Феденькой, как матушка в детстве называла, - тихо попросил он. – Али не можешь? Выговорить трудно?
- Почему же трудно? Легко… Я ваш язык хорошо знаю. Феденька…
- Ну вот и хорошо, вот так меня и зови, даже когда расстанемся. Станешь вспоминать, Маринка – не про какого-то пана Теодора вспоминай, а просто про Федьку.
- Федька – это очень некрасиво! – поморщилась Марина. – Я – не Маринка, да и ты – не Федька. Хочешь звать меня ласково, зови Марыся, как дома звали, а я тебя – Феденькой. Понять не могу, почему вы в Московии так друг друга унижаете: Федька, Ванька, Митька…? Не шляхетно это.
- В этом нет унижения, - объяснил Федор, - У нас только государя да набольших бояр полным именем с отчеством зовут, а остальных – по-простому… Так принято!
- Это от неуважения, Феденька, – не согласилась бывшая московская царица, – Вы не уважаете самих себя, а, стало быть, очень несчастливы. Так что же ты решил?
- Решил то, Марина Юрьевна, что насиделась ты в нашем плену довольно! – Федор понизил голос. – Никто тебе воли дать не хочет, ни царь, ни Дума боярская. Так я тебе волю дам!
Марина взглянула на него так, словно давно ждала этих слов, и только ее бледные губы на краткий миг предательски дрогнули, скрывая короткое, пытавшееся вырваться рыдание. Взглядом она попросила своего тюремщика и спасителя продолжать.
- Готовиться начнем нынче же, - властно, словно руководил своими бойцами, говорил Федор. - У нас времени – день-два, самое большее – три дня. Из башни тебе единый выход – спущу тебя ночью на кожаном вервии вниз с боевого хода… Чтоб мои молодцы да стрельчишня не углядели – я порадею, в сем деле мне да Богу доверься. В седле усидеть нынче сумеешь ли?
- Сумею! – твердо ответила Марина. – Я все смогу. Только с тобой.
- Нет! – отрезал Федор. – Без меня. Одна. Тебя внизу верный человек ждать будет. Казак Заруцкого твоего покойного. Именем Егор, молодой да удалый – помнишь ли такого?
- Егорка? Бог мой, пан Иезус, Матка Бозка! – вскрикнула Марина. - Да как он тут оказался?
- Не кричи, милая. Не кричи, Марыся. Как оказался – не важно. Важно, что он здесь, и он заодно со мною. Ты же мне доверься.
Марина согласно кивнула. Федор стал объяснять дальше.
- Казна у него кой-какая припрятана, станет и лодчонку купить, и коней добрых. Егорка и по воде ловок, и верхом молодец… Одно слово, казак! Рассказал мне он давеча, как вас на Медвежьем острове с Иваном-то Заруцким брали, да как атаман ему наказал последней волей своею тебя от всякой беды беречь...
Марина закрыла лицо руками, сжалась в комок на постели, подтянула колени к груди, словно пыталась вжаться в себя, спрятать огромное горе внутри своего маленького тела. Федор осторожно, нежно погладил ее по мягким волосам.
- Ну, не плачь, милая, - прошептал он, - не горюй… Атамана своего вспомнила? Так его смелый дух нам ныне дорогу указывать станет! А скажи… Любила его? А ныне?
- Раньше любила, а  нынче помню! – ответила Марина. – И вот что я тебе скажу, Феденька. Я дважды отпускала своих мужчин на смерть. Третьего раза не будет. Или ты побежишь со мной, или я остаюсь здесь – будь, что будет.
- Здесь и так ясно, что будет, Марыся! – угрюмо промолвил Федор. – Останешься, так меня заменят, иного молодца пришлют. Он тебя тишком-то и удавит, или в реке утопит. Или воеводские каты на государевом деле тайно порадеть сумеют.
- Пусть радеют! - отрезала Марина. – Одна я бежать не стану. Только с тобой. Выбирай, рыцарь!
- Не из чего мне выбирать, ясная пани! - с горькой усмешкой сказал Федор. – Тебя первейшие рыцари Литвы да Польши любили, и, ежели Бог пошлет тебе спасение, еще полюбят! Зачем я тебе тогда буду? Кто я в сравнении с ними?
- Ты – один такой. – твердо ответила Марина. – Ты – мой последний друг в этой страшной стране. Этого я не забуду на Москве и в Речи Посполитой, на земле и на небесах! Я не уйду без тебя.
- Тогда поклянись мне, Марина, на распятии своем поклянись…
- В чем, Феденька?
- В том, что ты о мести моей стране, и о маестате царицы московской забудешь. Навсегда! И имени твоего злого от тебя никто более не услышит! Иное себе возьмешь, невинное. Ежели мы счастливо в Речь Посполитую уйдем, то лишь для того, чтобы сынка твоего найти и простою жизнью там жить. Хватит с тебя, нацаревалась!
Марина вскочила, легкими, быстрыми шагами подошла к распятию, висевшему в углу. Опустилась на колени, торжественно сказала:
- Богом клянусь, Теодор, ничего мне больше не надо. Ни славы, ни царства, ни шляхетства, ни даже мести! Только сын мой, ты и родная земля. Все прочее – тлен. Здесь, в узилище своем, я поняла, что всего на свете дороже! Наказал меня Господь за гордыню и привел к смирению. Как ребенка – за руку. Через боль, кровь и смуту душевную. На том крест целую.
Она поцеловала распятие, вопросительно взглянула на Федора. Сотник поднял ее с колен.
- Тогда, Марыся, ты больше не царица московская. – сказал он. – И не высокородная пани Марина Мнишек. Ты – моя суженая перед Богом и людьми, согласна ли?
- Я-то  согласна, Феденька. Только по какому обряду мы венчаться будем, если на свободе окажемся? Ты – православный, я – католичка. Ни один священник нас венчать не согласится - ни поп, ни ксендз.
- Как же ты с царем Димитрием Ивановичем венчалась, Марина Юрьевна? – полюбопытствовал Рожнов.
- Димитр был тайный католик, – объяснила Марина. – Но он говорил мне, что все христиане равны перед Богом. Разве не так?
- А ежели так, то я подумаю, Марина. Богу все едино, на каком языке молитвы ему поют, лишь бы по заповедям человеческим жили…
- Поживем и мы так, Теодор. Только это будет уже совсем другая жизнь. Смиренная…
Она произнесла последнее слово с каким-то особенным, проникновенно-нежным выражением вдруг изменившегося лица. Не горделивым было это лицо, а простым и ласковым, трогательно-очаровательным, как у совсем юной девчушки. Марина улыбалась так, как в Самборском замке, много лет назад, когда не познала еще беды и печали мира. Да и в лице Федора появилось что-то новое, вольное, легкое, как будто не лежало уже на его плечах ярмо службы государевой – наполовину холопской, наполовину - воинской. Он впервые в жизни почувствовал себя свободным, а она ощутила простую, светлую, не отягченную жаждой славы и почестей, весеннюю, сладкую нежность.
Может, и нужно было московской царице, высокородной панне Мнишек, оказаться у края бездны, все потерять, утратить все мирские богатства и почести, чтобы понять главное, единственное, все время от нее ускользавшее?! И этим главным была любовь – не горделивая и властная, как раньше, а простая и смиренная, робкая и сильная, настоянная на нежности и благодарности к последнему другу, дарованному ей Провидением. Раньше судьба владела Мариной, а ныне – только Господь!
                ***
Как и думал Рожнов, Аленка ждала за дверью, прислушивалась. Как только Федор вышел, быстро отскочила в сторону. Потом, словно стрелу, нацелила в Федора вопрошающий взгляд.
- Вот что, Алена Федоровна, - тихо сказал сотник, - Ты зайди к Марине. Поговорить ей с тобою надобно.
Алена сначала удивилась, замешкалась, но потом все же решила подчиниться. Не до упрямства сейчас было – видно, Мария Юрьевна что-то важное сказать хочет.
Когда она вошла, Марина меряла шагами оружейную, словно думала на ходу. Но в маленьком помещении и шаги, и мысли выходили не быстрыми, летящими, а томительно-тяжелыми, словно в оковах.
- Феденька наш Зверакович сказал, что вы поговорить со мной хотите, Мария Юрьевна… - начала Аленка.
-