очень молодой Калганов; -
автор себя вспоминает, каким он был 13 лет назад. -
" и еще очень молодой " - в 33 года он ещё молодой, но без наречия " очень ". Вот потому, что Калганов в описываемых событиях ещё очень молодой, события в романе перенесены в прошлое на 13 лет: чтобы написать этот роман, надо чтобы автор имел писательский опыт. -
она держала его за руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что - то громко говорил, как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову. Максимов же чему - то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на стуле, у стены какой - то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой - то толстоватый и широколицый человечек, ростом, должно быть, невысокий и как будто на что - то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите что - то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть. Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
– Ай! – взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая. »
* Прежний и бесспорный *
« Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.
– Господа, – начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, – я… я ничего! Не бойтесь, – воскликнул он, – я ведь ничего, ничего, – повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова -
вот случай, когда автор является свидетелем. Тогда информации становится больше.-
и крепко уцепилась за его руку. – Я… Я тоже еду. Я до утра. Господа, проезжему путешественнику… можно с вами до утра? Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате?
Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
– Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
– Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? – отозвался вдруг Калганов, – да садитесь с нами, здравствуйте!
– Здравствуйте, дорогой человек… и бесценный! -
интересно, а почему " бесценный ", что такого может делать очень молодой человек, чтобы этому соответствовать..., наверное, что - либо писать. Так мне представляется. -
Я всегда уважал вас… – радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол свою руку. -
помнится, кроме Калганова, анаграмма " Автор " в имени и фамилии была ещё и у Дмитрия. Так может Дмитрий тоже автор в том смысле, что он мог много рассказать о своей семье и об Алёши Калганову.-
– Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, – засмеялся Калганов. » -
Калганов делает акцент на пальцы, потому что он писатель, автор рукописи этого романа. Вот он вспоминает, каким он был тринадцать лет назад:
« Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о пане, но его все это не так занимало, даже, может быть, вовсе не занимало, а занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же знал прежде и раз даже был у нее с кем - то; тогда он ей не понравился. Но здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала его, но он как - то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были прелестные светло - голубые глаза, с умным, а иногда и глубоким выражением, не по возрасту даже, несмотря на то что молодой человек иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что - то неподвижное и упрямое: он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем - то своем. То становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться, иногда, по - видимому, от самой пустой причины. »
« Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:
– За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года! » -
" 5 августа 1772 года в Петербурге была подписана Австро-прусско - российская конвенция о первом разделе Речи Посполитой. Начался процесс ликвидации некогда могущественного союзного государства, сформировавшегося в XIV — XVI вв. путем объединения владений Польского королевства и Великого княжества Литовского. "
( https://eadaily.com )
* Бред *
« И Митя начинал все рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но странно, однако же, рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался.
– Чего ты хмуришься - то? – спрашивала она ( Грушенька - Ю.Д. ).
– Ничего… одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал! -
речь идёт о Григории; Митя переживает, не знает, убил или только ранил. -
– Ну, Бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя, экой глупый, да из - за чего? Я вот этаких, как ты, безрассудных, люблю, – лепетала она ему немного отяжелевшим языком. – Так ты для меня на все пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачок, вправду хотел завтра застрелиться! Нет, погоди пока, завтра я тебе, может, одно словечко скажу… не сегодня скажу, а завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу… Ну ступай, ступай теперь, веселись. »
Раз, однако, она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.
– Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно… Нет, уж я вижу, – прибавила она, зорко вглядываясь в его глаза. – Хоть ты там и целуешься с мужиками и кричишь, а я что - то вижу. Нет, ты веселись, я весела, и ты веселись… Я кого - то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик - то мой заснул, охмелел, сердечный.
Голова горела у Мити. Он вышел в сени на деревянную верхнюю галерейку, обходившую изнутри, со двора, часть всего строения. Свежий воздух оживил его. Он стоял один, в темноте, в углу и вдруг схватил себя обеими руками за голову. Разбросанные мысли его вдруг соединились, ощущения слились воедино, и все дало свет. Страшный, ужасный свет! « Вот если застрелиться, так когда же как не теперь? – пронеслось в уме его. – Сходить за пистолетом, принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и покончить ». Почти с минуту он стоял в нерешимости. Давеча, как летел сюда, сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта кровь, кровь!.. Но тогда было легче, о, легче! Ведь уж все тогда было покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него, исчезла – о, приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым, необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете? А теперь! Теперь разве то, что тогда? Теперь с одним по крайней мере привидением, страшилищем, покончено: этот ее « прежний », ее бесспорный, фатальный человек этот исчез, не оставив следа. Страшное привидение обратилось вдруг во что - то такое маленькое, такое комическое; его снесли руками в спальню и заперли на ключ. Оно никогда не воротится. -
Здесь Митя думает об отце: " его снесли "..., интересно!, похоже, Фёдора Павловича Митя ударил пестиком, и отца, потерявшего сознание, Митя и тот, кого Григорий воспринял тенью, отнесли в кровать, после чего Митя забрал деньги, приготовленные Фёдором Павловичем Грушеньке. Пока картина вырисовывается так. Посмотрим, что прочитаем дальше. -
Ей стыдно, и из глаз ее он уже видит теперь ясно, кого она любит. Ну вот теперь бы только и жить и… и нельзя жить, нельзя, о, проклятие! « Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, Господи, для таких же грешников, как и я! Ну что, ну что, если старик жив? -
здесь Митя думает о Григории -
О, тогда срам остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их, достану из - под земли… Следов позора не останется, кроме как в сердце моем навеки! Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты! О, проклятие!
а здесь - о взятых у отца, Фёдора Павловича, деньгах в роковую ночь. -
Но все же как бы луч какой - то светлой надежды блеснул ему во тьме. Он сорвался с места и бросился в комнаты – к ней, к ней опять, к царице его навеки! « Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и в муках позора? » Этот дикий вопрос захватил его сердце. « К ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть, хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение! » Пред самым входом в сени, еще на галерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем. Тот что - то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать. » -
Веселье было в разгаре: Грушенька станцевала, будучи пьяненькой, признавалась, что любит Митю... Потом они уединились в спальне... ( мой текст )
« – Подле, – бормотал Митя, целуя ее платье, грудь, руки. И вдруг ему показалось что - то странное: показалось ему, что она глядит прямо пред собой, но не на него, не в лицо ему, а поверх его головы, пристально и до странности неподвижно. Удивление вдруг выразилось в ее лице, почти испуг.
– Митя, кто это оттуда глядит сюда к нам? – прошептала она вдруг. Митя обернулся и увидел, что в самом деле кто - то раздвинул занавеску и их как бы высматривает. Да и не один как будто. Он вскочил и быстро ступил к смотревшему.
– Сюда, пожалуйте к нам сюда, – не громко, но твердо и настойчиво проговорил ему чей - то голос.
Митя выступил из - за занавески и стал неподвижно. Вся комната была полна людьми, но не давешними, а совсем новыми. Мгновенный озноб пробежал по спине его, и он вздрогнул. Всех этих людей он узнал в один миг. Вот этот высокий и дебелый старик, в пальто и с фуражкой с кокардой, – это исправник, Михаил Макарыч. А этот « чахоточный » опрятный щеголь, « всегда в таких вычищенных сапогах », – это товарищ прокурора. « У него хронометр в четыреста рублей есть, он показывал ». А этот молоденький, маленький, в очках… Митя вот только фамилию его позабыл, но он знает и его, видел: это следователь, судебный следователь, « из Правоведения », недавно приехал. А этот вот – становой, Маврикий Маврикич, этого - то уж он знает, знакомый человек. Ну, а эти с бляхами, эти зачем же? И еще двое каких - то, мужики… А вот там в дверях Калганов и Трифон Борисыч…
« Уголовный процесс
Первой ( и факультативной ) стадией уголовного процесса было полицейское дознание. Дознание предпринималось только в случае, если полиция не была уверена в наличии события преступления, или же если была необходимость в неотложных мерах ( например, преступник мог скрыться ). В ходе дознания полиция не проводила формальных допросов, не могла производить обыски и выемки. Судебный следователь извещался о начале дознания в течение суток. С прибытием следователя дознание превращалось в предварительное следствие, и вся оперативная деятельность полиции по раскрытию преступления происходила далее под руководством следователя.
Следующей стадией было предварительное следствие, производимое особым лицом — судебным следователем; судебный следователь являлся единоличной властью и был процессуально независимым.
