В какой-то момент все головы разом повернулись к директору по финансам, единственному, кто надел свою голову обратно, и ринулись на него. Ужасающая армада разинутых пастей, с бешено вращающимися глазами, бороться с которой было легче легкого, одним щелчком пальца откинуть назад, заставить скатится на пол и затаиться по углам, под столом, спрятаться под платье, притворяясь беременной безголовой барышней. Отгремел последний аккорд, звук завис в воздухе, и всё пропало.
Он очнулся уже дома, на часах была половина шестого утра, будильник настойчиво пищал, затихая. Дома тепло, сухо и пахнет даже какой-то едой, но не хватает её. Сегодня же он отдаст ей запасные ключи, надо бы и кровать поменять, им будет тесно на его полуторке. Но кровать никто не поменяет, Катя оказалась против, и он тоже. Спать вместе, прижимаясь друг к другу, держать её, чтобы она не упала на пол, Катя спала всегда на краю кровати – это была игра, интересная им обоим, и пусть спали мало, часто просыпались среди ночи, смеялись, громко, неожиданно громко для самих себя, и отдыхали, поднимаясь бодрыми, как двадцать-тридцать лет назад.
Он расскажет ей про то, как проходят теперь все эти совещания, какой бред видится ему, а она посмеётся, станет спорить, что это вовсе и не бред. Он встанет первым, принесёт ей кофе и бутерброды, а сам сядет за инструмент, сыграет что-нибудь, что само придёт, пальцы жили отдельно от него, резонируя на настроение, чувства, её восторженные и смешливые взгляды. Всё же он очень стеснялся ей играть, стеснялся себя, сняв со стены все дипломы о победах в конкурсах, как давно это было. Катя их нашла и повесила обратно, светлые пятна на стенах не дадут соврать, спрятать себя.
Заскрипела дверь, замок он побрызгал ВД40, как посоветовал сосед, и старый стражник перестал заедать, вот петли упирались, не поддавались и стервозно скрипели. Он не вставал, решив проспать всё утро. Кто-то вошел в квартиру, наверное, Катя. Послышался женский голос, очень знакомый, немного низкий и властный. Это была не Катя, он хорошо знал этот голос, которому в ответ донесся мальчишеский бас, дерзкий, несогласный. И этот голос был ему знаком, напоминал его в детстве, бас уйдет, и останется один хрип, но позже, сильно позже.
Он не беспокоился, лежал с закрытыми глазами. Катя обещала привести Павла, своего сына. За последние месяцы они сдружились, мальчик оказался смышленым, любил маму, и не любил нравоучения – хороший умный парень. Он останавливал Катю, игравшую перед ним роль строгой матери, и Катя подчинялась, поняв со временем, что поезд ушел, и дело здесь даже не в авторитете, и нужен ли он в отношениях между матерью и сыном. Она скоро придет и столкнется с незваными гостями, но кто же это? Он уловил знакомый запах духов, так душилась всегда Маша, но она же в США, или вернулась?
– Ага, спишь! – Маша вошла в комнату и резким движением раскрыла шторы. В комнату заглянуло любопытное майское солнце. – А вот я тебе сейчас сыграю!
Она села за пианино, поколдовала с метрономом, он застукал ровный уверенный ритм, и стала лупить по клавишам тему «В пещере короля гор», с каждым переходом играя всё громче и громче.
– Мама, прекрати! Уши уже болят! – крикнул из кухни мальчишка, но Маша лупила и лупила, злобно хохоча.
– Ты сбиваешься на третьем такте, каждый раз, – сказал он и сел, с улыбкой смотря на сестру. Он тогда не поверил, что она приедет, что это письмо от неё правдивое, что она не соврет, как раньше.
– Ну так я и не лауреат международных конкурсов, – язвительно ответила она, сощурив красивые голубые глаза. Они были похожи с ним, как брат с сестрой, без смешения. Так сразу не угадаешь, а как станут рядом, то сомнений больше нет, и все всегда удивлялись, как же так вышло, что он был брюнетом с темно-карими, почти черными глазами, а она голубоглазой блондинкой.
Она встала и придирчиво посмотрела на его пижаму с игрушечными зайчиками и медвежатами, которую купила ему Катя. Маша почти не изменилась, всё такая же красивая и стройная, разве что плечи округлились и руки набрали мышечную массу. Она до сих пор нравилась молодым мужчинам, ходившим за ней косяками морских коньков, пугающихся её язвительных шуток.
– Я смотрю, ты бабу завел, – она ткнула пальцем в пижаму, в кровать, такое белье он вряд ли бы купил сам, обычно он покупал что-то лучше, чем простыни в поездах.
– Бабу, – повторил он и рассмеялся. – В твоих устах это звучит как похвала.
– Посмотрим, она же придет сюда или не сегодня?
– Сегодня, скоро, – он встал и обнял сестру. Она три раза поцеловала его в щеки и крепко прижала к себе.
– Ну, здравствуй. Какой же ты дурак, чего же раньше не сообщил! – строго, с обидой и страхом за него воскликнула Маша.
– Не знаю, не хотел мешать.
– Дурак! – громко воскликнула она.
Они пошли на кухню, там мальчишка варил кофе в большой турке на четыре-пять чашек. Турку и кофе они принесли с собой, мальчишка делал всё важно и деловито, ставя чайник, чтобы нагреть чашки перед тем, как разлить кофе.
– А это мой Даниэль, – представила Маша сына.
– Данила, – мальчишка пожал руку дяде, весело хлопая глазами. Он был не очень похож на Машу, разве что ростом, уже почти выше неё, немного смуглый, черноволосый, с живыми чёрными глазами.
Дверь скрипнула снова, и вошли Катя с Павлом. Катя увидела чужую обувь, пальто и куртку на вешалке, поймала запах розовых духов и напряглась, побледнев больше обычного. Павел пожимал плечами и неуверенно снимал куртку.
Они прошли на кухню, откуда доносились голоса, и Катя встала у двери, вопросительно смотря на всех. Он увидел в её взгляде тревогу. Катя рассматривала Машу, высокую красивую женщину, с длинными золотыми волосами и большими голубыми глазами. Кого-то она ей напоминала, но Катя никак не могла понять.
– Катя, познакомься, это моя сестра Маша, – он встал рядом с ней, и Катя увидела, как же они на самом деле похожи. – А это её сын Данила. Данила познакомься с Павлом.
Мальчишки тут же сориентировались, Данила кофе оставил на мать, и ребята ушли в другую комнату. Вскоре забренчало пианино, раздался смех, толкотня.
– Очень приятно, – неуверенно сказала Катя, ей почему-то хотелось уйти, но как он обнял и поцеловал её, все страхи улетучились.
– Катя, скажу тебе честно, ты гораздо лучше, чем его прошлая корова, – сказала Маша и обняла Катю, звонко поцеловав её в губы. Катя смутилась ещё больше, но засмеялась.
– Корова – это моя бывшая жена.
– Да ладно, ты разве развелся до конца? – удивилась Маша.
– На финише, я подключил юриста нашей компании, а то сидит без дела, скучает.
– Да, ему не дают развод, требуют эту квартиру тоже поделить, – сказала Катя.
– А, похоже на Любку, – кивнула Маша. – А ты не смотри на него, что он такой тихий и смирный, знаешь, какой Гошка был раньше? Знаешь, как он говорил, где у меня мозги осели?
Маша без стеснения схватила себя за промежность, не боясь помять длинное свободное платье. Катя рассмеялась и повторила.
– Гошка, а я никак не могла назвать его просто Герой, а не Георгием Николаевичем!
– Да Гошка и есть! А знаешь, что самое ужасное? – Маша ткнула в него пальцем. – Так это то, что он был прав. Вот гад, и я с этим жила много лет!
– Так мы из-за этого поссорились? – спросил он сестру, про себя повторяя «Гошка» пробуя своё имя на вкус. Он и забыл, как его звали в детстве, как его дразнила сестра. Он забыл своё имя, воспринимая обращение к себе как идентификатор, очередную вереницу бездушных цифр. – Я честно забыл, почему мы поссорились.
– Да я тоже! Махнула Маша рукой. – Да какая разница! Я была так зла на тебя, просто рвала и метала, а сейчас понимаю, что зря. Только с возрастом понимаешь, насколько ты на самом деле глуп.
– Это да, ты в свои годы давно поняла? – ехидно спросил он.
– Ой, тоже мне, – хмыкнула Маша. – Кать, а тебе сколько лет?
– 47. Много, – улыбнулась Катя, беря его за руку и ласково смотря в глаза.
– Так ты всего на четыре года меня младше. Не беда, мы с тобой ещё молодые, не то, что этот старый хрыч! – Маша охнула и бросилась к плите, где бесчинствовал сбежавший кофе. Запахло вкусным жареным кофе и летом.
– Гошка – Катя засмеялась и поцеловала его. – Теперь я буду тебя только так называть.
– Но не на работе, – строго сказал он.
– Конечно, на работе нас нет, только наши тела, живые трупы, – ответила Катя.
Маша удивленно и с некоторой тревогой смотрела на них, как они общаются молча, понимая друг друга с первого взгляда. Она разлила кофе и впервые за много лет всплакнула от радости за брата и горести за себя, поняв, что так и не встретила того, кто бы её понимал, хотел понять.
– Маша, что случилось? – Катя обняла её сзади, прижавшись щекой к спине. Маша утерла слезы, но в груди ещё дрожало.
[justify]– Стареешь, и ты стареешь, Маша, – сказал Георгий. Обретя заново имя, он иначе