Он слышал, как мелодия Кати заиграла внутри Маши, как сблизились они за эти минуты, и, взяв самых дорогих женщин за руки, отвёл в спальню, сел за пианино и стал играть.
Максим Сергеевич никак не мог сосредоточиться. Перед ним лежал документ, но как не листай электронные страницы туда-обратно, понятней не становилось. Он отодвинул от себя планшет и уставился в стену, решив больше не бороться с собой. Отчет судмедэкспертов он прочтет завтра на свежую голову. Общая картина была ясна, его опасения об отравлении подтвердились, но вот разобраться в формуле наркотика и назначить курс детоксикации он не мог, скорее даже боялся ошибиться. Завтра детально разберет отчет с коллегой из «буйного» отдела, у него опыта больше, может и знает эту синтетическую дрянь. С барбитуратами все было понятно, но анализы Риты не подтвердили их следы, возможно уже вывелись или анализ плохо сделали. В любом случае анализы надо взять повторно, и теперь у него есть для этого основание.
Возбудили уголовное дело по его заявлению и тут же отобрали телефон. Еще неделю он добивался, чтобы ему переписали записи из диктофона и последнюю переписку. Оказывается, Рита посещала психотерапевта, надо с ним обязательно встретиться. Много что надо, замещение должности заведующего с него никто не снимал, формально Риту вела Евгения.
Голова сильно болела. После побега Альбины у него опять скакнуло давление. Оля даже скорую вызвала, боясь, что у него инфаркт. Так бы и было, если бы он заранее не оглушил себя всем, чем только можно. Коронарные артерии сузились, после положенных уколов не стало ни лучше, ни хуже, что можно считать за успех. Жена отказывалась общаться, заблокировав его номер. Она пару раз писала Оле и, узнав как дела, пропадала, не отвечая ни на один вопрос. Олю это бесило, а он просил потерпеть, снова потерпеть. Дочь была права в своей злости, в нежелании терпеть, понимать, принимать и еще много пустых глаголов для самоуспокоения, а он не мог все ей рассказать — это должна была сделать Альбина.
Максим Сергеевич мысленно проговаривал про себя строчки одной песни со странным названием «Надежда». Он долго вспоминал исполнителя, в голову лезли разные млекопитающие, пока он не дошел до дельфинов:
«Она куда-то ушла и третий день не звонит,
Ты почему-то один, ты почему-то забыт.
И каждый считает виновным другого,
Хотя сделать шаг навстречу это проще простого»
Песня ничего не объясняла, но помогала не сойти с ума, несмотря на кажущуюся депрессивность и, как бы сейчас сказали члены родительского комитета Нижнего Новгорода, вела к суицидальным поступкам. Безграмотная формулировка, суицид сам по себе и есть поступок. Как бы Альбина не наделала глупостей, у нее уже такое было
Максим Сергеевич пошел на кухню и поставил чайник. Оля должна скоро прийти от подруги, завтра ей в школу, ему на работу. Рутина должна помочь прийти в себя, нормализовать психическое состояние. Конечно, она не снимет ту боль и разочарование, перемешанное со страхом за маму и злостью на нее — эти чувства никуда не денутся, пока Альбина не вернется.
Включив на колонке Грига, он принялся за приготовление ужина. Особых изысков от него ожидать не стоило, но что-то типа омлета-запеканки получалось. Оля любила это сборное студенческое блюдо, а жена фыркала, ругая его за то, что они с дочерью растолстеют. Альбина съедала больше всех, у нее всегда был хороший аппетит, пока не подступал очередной кризис. Тогда она переставала есть, садилась на сыроедческую диету и всячески издевалась над собой. Не помогало, как она не старалась подавить в себе возрождающееся во тьме души чувство. Оле он это не объяснял, она сама поняла, он видел это по ее тревожному взгляду, по красным глазам.
Музыка не то чтобы успокаивала, она скорее сдерживала его от спонтанного ступора, когда вдруг задумаешься и застынешь с ножом в руках или над раковиной с открытым краном. Это было кратковременно, он успевал прийти в себя, но это было и случалось все чаще. «Пора бы уже показаться специалисту, а, Максим Сергеевич?», подумал он, представив перед собой Ольгу Васильевну, видевшую зачатки проблемы. Удивительная и стойкая женщина, он слабее, они все слабее.
Запеканка томилась в духовке, до прихода дочери еще минут двадцать, она предупреждала, когда опаздывает. Он сел на кухонный диван и закрыл глаза, погружаясь в арии Эдварда Грига. Альбина сидела рядом, он даже хотел дотронуться до нее, но тогда галлюцинация пропадет. Она смотрела на него и плакала, сильно сжав губы. В ее взгляде не было укора или злости, она просила, но вот о чем? За долгие годы совместной жизни, расставания и воссоединения, он так и не смог разобрать этого взгляда, а она молчала, отворачивалась или убегала.
Как психиатр он знал, что девушка, с которой он познакомился на дискотеке, больна. Он увидел это в ее взгляде, в манере держаться и говорить. Вспоминая себя позже, анализируя свое решение, он так и не пришел к выводу, хотел ли он ее вылечить. Наверное, нет. Он просто влюбился, а она влюбилась в него. Позже Альбина так объясняла их любовь: «Ты меня никогда не осуждал. Я видела это в тебе, поэтому и люблю». А почему люди любят друг друга? И почему для этого должна быть причина или понятный всем критерий?
Теща обрадовалась, что дочь выйдет замуж за начинающего психиатра. Знала, старая ведьма, что с дочуркой что-то не то. Пускай и так, он ни о чем не жалел. Кроме одного: он не настоял, не заставил Альбину начать курс лечения. Если она вернется, то он это сделает, но вернется ли она. В таком возрасте Альбина слишком закостенела в своей болезни, она может окуклиться и выйти из окружающего мира к себе во тьму. Про тьму Альбина сама говорила, он «работал» у нее домашним психотерапевтом. Она многое сама понимала, но характер и врожденное упрямство, черта ее отца, мешали довериться даже ему.
Альбину с детства учили быть лидером всегда и во всем. В итоге она выросла с синдромом перфекционизма, перераставшего с возрастом и гормональной перестройкой в навязчивую идею. Эта идея трансформировалась со временем, и было трудно понять, что послужило первоначальным триггером. Без этого, конечно же, нельзя было проработать психологическую травму. Сделать разбор и прочую ерунду. Максим Сергеевич скептически относился к подобным методам, но если они помогают, то это хорошо. Главным для него было выздоровление или стабилизация пациента. Отец Альбины, Рустам Каримович, намекал на проблемы, незаметно кивая и на дочь, и на жену. Мария Васильевна была похожа на Альбину, но гораздо сильнее и смогла справиться сама, сломав себя, подавив, но она сделала это сама, и ждала того же от дочери.
Обычно все начиналось с рецидива маниакально-депрессивного психоза, Максим Сергеевич любил старый термин. Альбина уходила по уши в работу, тонула и забивалась на дно, с которого вытаскивали ее он и Оля. Но в Альбине в это время росла злость и недовольство, обида и неудовлетворенность, быстро переходившая в симптомы нимфомании. Она так пыталась компенсировать свое состояние, но не получая желаемого, сгорала еще сильнее. Навязчивая идея об ошибке, о потерянной жизни, о том, что она живет не с тем, не там и не так, усугублялась обострением надпочечников, вводивших ее в кратковременное биполярное расстройство. Она начинала жить в своем мире, выполняя все положенное, ища любви и понимания у других, воспринимая семью как врагов, ненавидя их, ненавидя себя. Это надо было лечить, и после кризиса, она проходила курс, лечила надпочечники. Но до кризиса было еще много всего, много горя и обид, сжигания мостов, попыток заглушить внутреннюю боль и безумие сексом и алкоголем. Хорошо, что никто ей не предложил наркотики, все же мозг подбирал «спасителей» тщательно, не отдаваясь каждому встречному.
Теща не раз предлагала развестись, Оля тоже не понимала, почему он все еще с ней. Но потом, когда мама возвращалась и наступали спокойные годы, Оля крепко прижималась к нему и маме, а в глазах светилось счастье, что они все вместе. Как бы ни были далеки от дружбы Оля и мама, дочь очень любила ее, от этого и становилось горше и тяжелее на душе. Оля часто заболевала из-за этого, организм сдавался, не выдерживая стресса, и ОРВИ переходила в воспаление легких, провал в учебе и жизни на три-четыре месяца. Так она забросила гимнастику и танцы, оставив себе книги, фильмы и программирование. И в кого она пошла, наверное, в отца Альбины, преподавателя высшей математики.
— Как вкусно пахнет! — Оля подбежала к духовке и приоткрыла дверцу, выпуская клубы ароматного пара. — Я сейчас сыр натру. Я купила, а еще зелени и овощей. Сейчас салат приготовлю.
Она хозяйничала у холодильника, раскладывая продукты по строго отведенным местам. Он и жена не вмешивались, получая выговоры у хозяйки дома. Раньше было два хозяина, он с тоской посмотрел на когтеточку. Решиться завести нового кота он никак не мог, а Оля не предлагала, до сих пор сильно переживая смерть верного друга, спасавшего ее в самые трудные и тоскливые периоды. И это они создали ей такую жизнь — он и Альбина. От этих мыслей сами собой потекли слезы, Максим Сергеевич даже не заметил этого.
— Пап, не надо, а то я тоже разревусь. — Оля всхлипнула, в больших глазах набухли слезы, скатываясь прозрачными капельками по красивому лицу, искаженному гримасой печали. Как же горе и обида уродует людей, лицо, душу, оставляя еле заметные шрамы, видимые все яснее с годами. Так и зарождаются патологии и психические расстройства, бесконечный замкнутый круг, когда больно делают тебе, а ты передаешь это дальше супругу, ребенку, внуку, даже не осознавая этого.
— Больше не буду, прости, не сдержался.
— Ты не должен извиняться, — строго сказала дочь и утерла слезы, звонко поцеловав его в щеку. — У меня все нормально, я привыкла.
— Не надо врать, никто из нас не привык.
[justify]— А я привыкла, — упрямо повторила