«Эстафету» будет разносить Мохеева. И чего она так? Ведь всё было интересно: и об арендаторах, которым власти ставят препоны, и о капусте, отравленной бесхозными минеральными удобрениями, и о работе комитета по реабилитации бывших политзаключенных… Защитить? А когда еще и Павловский заговорит, - Сомин, де, был уж очень скован, безразличен к материалу - то взорвусь вначале про себя, а потом и заговорю в его защиту. А Лис всё так же будет сидеть, уткнувшись в воротник и что-то мурлыкать. Когда выговорюсь, спрошу тихо:
- А громче не можете? А то мелодию Вашу не улавливаю.
Взглянет. (Спасибо, Бет!)
- Нет, - и улыбнётся: - Громче как-то неудобно.
... Просматривала сюжеты в монтажной и вдруг мелькнуло: сейчас Лис войдет.
И вошёл:
- Здра-авствуйте, Бет!
Почему-то вздрогнула и тихо пробурчала:
- Здравствуйте, - даже не обернулась. (Ведь покраснела!)
А Наташка:
- Лев, ты и впрямь испугал, - махнула рукой: - Чего еще не ушёл-то?
Ничего не ответил. Постоял, помолчал, вышел, а я…
Нет, всё прошло! Не хочу опять!.. Но почему же слова песни:
Ленточка моя финишная,
Все пройдет, и ты примешь меня.
Примешь ты меня нынешнего,
Нам не жить друг без друга…
Так почему слова эти часто мурлычу на свой лад: Ленточка моя финишная, все пройдет, но ты вспомнишь меня. Вспомнишь ты меня, нынешнюю, - будем жить друг без друга, проживем друг без друга… Но как нам жить друг без друга?»
И снова моя короткая запись о профсоюзном собрание с повесткой: «О фондах рекламных фильмов». И Лев Ильич - во главе. - ну как же, деньгами запахло!
«Что творится вот уже два часа! Сомин разъясняет, отбивается, уговаривает, кричит... стоя, сидя, расхаживая вдоль стола. Слушать и видеть все это сил нет, а он - как рыба в воде. Похоже, что сражаться со всеми ему даже нравится, что это – его увлекательнейшее хобби, которое к тому же (если выиграет) будет оплачено».
И совсем короткая запись Белы с того же собрания:
«Он, отбивая очередную атаку, стоит, распахнув пиджак, а я… Подойти бы, приобнять, прижаться щекой к плечу и, закрыв глаза, утонуть в его лохматом свитере!
... Перед летучкой стоял посреди холла, а лицо… Лицо светилось тем самым светом! Потом говорил с Жучковым, но взгляд - ко мне. Сидел в кресле, разговаривая с Андреем, но взгляд… И всё же хочу, хочу верить… нет, верю: этот свет – мне!
Но летучка закончилась.
- Кто обозревает следующую неделю? – спросил Корнев.
- Пусть Бела Эмильевна, - вдруг услышала голос Лиса.
... И разбираю его «Эстафету». Детально разбираю, по косточкам… но нужен ли ему этот разбор? Ведь, поди, отвык от замечаний.
- И вот еще что… Сюжет о школьниках, работающих на колхозном поле… (А, может, и ждет их, раз предложил, чтобы обозревала.) Думаю, что в конце не журналисту надо было делать вывод, что это, как явление, плохо, а записать какого-либо из учителей, тогда было бы убедительней. Интересны сюжеты и о раскрытых фондах библиотеки, о коллективном подряде в таксопарке, но... Автор говорит, что работают там по-новому, а рабочие говорили по-старому: план, план, план. (Слушает-то как внимательно!) И уж совсем не пристало журналисту, мыслящему аналитически, брать в «Эстафету» чужие материалы, написанные штампами, да и рекламу из кинопроката. (Будет ли возражать?)
Нет. Молчит. И Корнев закругляет летучку:
- С такими замечаниями обозревающего нельзя не согласиться, и всё же я предлагаю отметить передачу.
Все поднимаются. Он сидит всё так же, уткнув нос в воротник куртки и смотрит в пол, а я...
Господи, молю тебя! Сделай так, чтобы Лис не стал для меня опять «как все!» Позволь еще раз!.. последний раз!.. войти в мой хрустальный замок.»
Тогда, в конце восьмидесятых, при начавшейся Перестройке, объявленной Горбачёвым гласности, дышать журналистам стало свободнее, и противостояние Сомина с начальством обострилось, но у меня, - по сравнению с Белой, - есть только одна короткая запись об этом:
«Вчера из кабинета, что напротив, прозвенел голос Корнева:
- Да нельзя давать такую «Эстафету» Сомина! - Кто-то ответил ему, а он опять: - Да пусть хоть в ООН звонит, все равно я против.
А вот у Белы оказалось несколько записанных эпизодов и теперь… Как же я благодарна ей за это!
«Больше двух месяцев не писала о Сомине, но знаю: воюет с начальством, чтобы не снимали с эфира его острые сюжеты. Сегодня на летучке села чуть позади него, чтобы краем глаза за ним наблюдать, а он опять сидел, уткнув нос в воротник куртки и молчал, но когда речь зашла о его сюжетах, вдруг заговорил, четко и громко произнося каждое слово:
- Валентин Андреевич, я протестую против того, что Вы два моих сюжета отдали в «Эстафету» Жучкова без моего на то согласия. Это - нарушение авторского права.
Все молчали. Молчала и вся его тусовка, с которой он столько часов простоял в курилке, а я сказала:
- Конечно, Сомин имеет право протестовать, но я хочу предложить отметить только эти два его сюжета, хотя и прошли в «Эстафете» Жучкова.
На что он бросил в мою сторону быстрый взгляд, поднялся, вышел. И сюжеты отметили. Жаль, очень жаль, что могу поддержать его только так.
... Еду троллейбусом на работу и смотрю в окно: какой же сегодня теплый, совсем весенний день! И вдруг... Кажется, Лис сидит позади? Да, он. А ведь не подошел, не сел рядом, хотя место со мной давно свободно. Взглянуть? Улыбнуться, поздороваться? Нет, не оглянулась. А когда будем подъезжать к нашей остановке, встанет, пройдет мимо меня, «не заметив», нажмет кнопку «по требованию» и станет ко мне спиной. Ну, что ж Вы так?.. чем обидела? Потом выйдет, пройдет вперед, но всё же оглянется, кивнет, как и в последние месяцы сдержанно, скажет тихо: «Здраствуйте, Бела Эмильевна» и медленно пойдет впереди, я - следом.
... Уже в третий раз его «Эстафету» вел диктор, и потому что снимают его сюжеты, а он, в знак протеста, отказывается вести. Говорят, что так бастует.
... На летучке его нет, он - на сессии Горсовета, - всё же избрали его депутатом.
Я обозреваю его «Эстафету», хвалю за остроту материалов и в заключении говорю:
- По-прежнему настаиваю: свои передачи должен вести автор, а не диктор, и поэтому решение Сомина о такой форме протеста не считаю верным. Если у журналиста есть хотя бы малая возможность сказать правду, то он должен ее использовать.
И Корнев скажет:
- С замечаниями Белы Эмильевны согласен, а вот с тем, что только журналист должен вести свою передачу - нет.
Но передачу отметит.
... Моя любимая пора - середина июня. Недавно прошелестел дождь, солнца еще нет, но тепло и воздух совсем густой от ароматов с полей, что напротив остановки. Жду троллейбус… но вдруг: «Сейчас подойдет Лис, приобнимет за плечи и тихо скажет: «Здра-авствуйте, Бет»! И тут же слышу:
- Здравствуйте, Бет.
Не вздрогнула, не удивилась, а только взглянула и ответила так же тихо:
- Здравствуйте, Лис.
Так и стояли, молча… рядом. Но стал накрапывать дождь, он нырнул под навес. Подошел троллейбус. Опережая меня, прыгнул в него, сел на мое любимое заднее высокое сиденье, я - чуть впереди, на другой стороне и через остановку нас уже разделили спины, куртки, плащи.»
И последняя моя запись о Сомине, но уже – по рассказу Белы. Тогда она почему-то часто стала говорить о нем, но легко, почти весело, во всяком случае затаенной боли я не чувствовала.
«Представляешь, последнее время как-то так получается, что на работу с Соминым ездим одним троллейбусом, вот и вчера… Сижу у окна, дочитываю рассказ и вдруг краем глаза вижу: он стоит рядом, хотя место около меня свободно. Думаю, интересно, сядет ли, если закрою книгу? И сел. Но молчит. Что, так и будем… молча? Спросила: «Ходят слухи, что сегодня сами будете вести «Эстафету?», а он ухмыльнулся: «Диктор же в отпуске.» И, помолчав, добавил: «Хочу создать свою газету, но местные власти пока не разрешают, ждут, когда Верховный совет примет постановление о печати.» Так значит скоро уйдёт от нас?
- Конечно, с его взглядами только свою газету и надо иметь, - ответила.
- Ага, - как-то фальшиво засмеялась Бела: - Он же тогда добавил: «А что ж, в этом грязном корыте купаться?»
- И что ж ты ему ответила?
- А то... – погрустнела Бела: - Желаю Вам, Лев Ильич, успеха, в выдалбливании своего, просторного и чистого «корыта». Ни пуха, ни пера».
«И опять я обозреваю неделю с «Эстафетой» Сомина:
- Все было актуально, злободневно, интересно, (Каждый раз одно и тоже говорю!) И предлагаю выпуск отметить. А после летучки он подходит к двери, стоит, пропуская всех, а когда прохожу я, идет следом. Что это он? Условное «спасибо»? Потом в ожидании эфира сижу в кабинете, читаю, но слышу: ходит по коридору и пощелкивает пальцами. Вызывает? Но уже у выпускающей уточняет режиссера следующей «Эстафеты» и если она меня распишет, то зайдет. И заходит. И говорит, не поднимая глаз:
- Бела Эмильевна… нам с Вами… делать следующую «Эстафету». (А почему глаза - в пол?) Нелли Александровна Вас расписала, (Хочет сказать, что он не при чем?) и уже завтра надо беседу записывать, Вы не против?
- А почему я должна против… быть? - сижу в кресле и запросто так смотрю на него снизу-вверх.
Наконец-то взглянул! А глаза-то у него сегодня голубые, но он их снова - в пол, или - в сторону. Ну, нет меж нами этого «запросто»! Вот же, предлагаю, а не берет. Предложила и на монтаже «Эстафеты» это самое «запросто» и, наконец, взял, поэтому и шутили слегка, и спорили чуть-чуть, и соглашались друг с другом играючи. Как же было хорошо, легко!.. А потом сидели в просмотровом зале почти рядом и выбирали для рекламного ролика эпизоды из фильма, а они были длинные, скучные, но в одном... взлетают самолеты, мечутся люди, горит дом…
- Вот этот и возьмем, - взглянула запросто.
Согласился и – к киномеханику:
- Теперь из американского боевика заряжай.
Но я встала:
- Лев Ильич, а из боевика - сами… мне на пульт пора. (Ну да, он огорчился!)
А на записи выступающего пришел ко мне на пульт, хотя мог бы, как и всегда, в студии просматривать. И сидел рядом, молчал, а после записи услышала:
- Бет, зайдите ко мне, пожалуйста. (Как давно не называл так!)
- Зачем?
- Как зачем? (Снова огорчился!) Сверить сценарии.
И зашла… Мы - одни в кабинете. (Ну, волнуется же, вижу! И голос не тот, и рука дрожит. Хочет о чём-то спросить, но боится? Но уже поднимаюсь, подхожу к двери и слышу:
- Так скажите…(Задерживает?) Скажите, пожалуйста, Наде, чтобы принесла мне бумаги для субтитров.
- Хорошо, скажу.
И во время эфира лицо его светилось тем, прежним светом.
... И снова на работу ехали одним троллейбусом, но я впереди, он - на заднем. Ну почему не подошел, не сел рядом? И только, когда вышли, сказал, обернувшись:
- Здравствуйте, Бет.
Тихо сказал, грустно сказал. И не пошел вперед, как в прошлый раз, а молча шагал рядом.
- Лев Ильич, в пятницу в «Эстафете» (Ну как идти рядом и молчать?) Ваш выступающий не всё успел сказать после киноролика?
- Нет, не всё... – буркнул. - Вы же микрофон вырубили.
- Потому вырубили, что Вы затянули беседу, и пришлось вот так сокращать, надо было в Москву входить.
- Все правильно, все правильно, - прервал. - Бет, забудьте об этом, всё это
