мирно:
- Объяснить, конечно, не могу, но у меня другого выхода не было.
- Этот выход должен искать ассистент, а режиссер только приказывать ему, - словно чеканит.
- Не вам, журналисту, учить режиссера, - парирую.
Ничего не ответил. Передал слово Кустовой, как со обозревателю по режиссуре недели, что б «дополнила»:
- А, вообще-то я во всем согласна с Соминым и поэтому… (Ну, конечно, как же ты можешь с ним не соглашаться, если… )
- Что ж, - с усмешкой прерывает ее Афронов, - тогда не надо и повторять.
Пропархивают смешки. Потом дело доходит до обсуждения балов за передачи и Афронов, глядя на Сомина, предлагает:
- А за ваш ЮКП ставлю удовлетворительно, как и всем.
И слышу:
- Сергей Васильевич, если за ЮКП только тройки будете ставить, то я от него отказываюсь.
Опять пролетят смешки, Васильевич скажет: передача эта, мол, дежурная, и тройка не так уж и плохо, но Сомин будет стоять на своем. Ну да, ведь четверка увеличивает шанс выйти в победители соцсоревнования и получения лишних двадцати рублей. Неловко за него, неприятно за него… и, не сдержавшись, брошу из своего угла:
- Сергей Васильевич, да поставьте Вы Сомину четверку... если так хочет!
Афронов взглянет на меня, понимающе улыбнётся:
- Ну, хорошо, пусть будет четыре, – и скороговоркой спросит: - Кто против, кто за, кто воздержался?
И снова вспорхнёт чье-то хихиканье, а мне... а я... Как же горько, тоскливо за Лиса! Ах, зачем же он - так?..
... При встречах бросает лишь обиженное «здрасьте»... А меня вот в такие, пронизанные солнцем, томящие дни иногда настигает мучительно-сладостное прошлое, но тут же расправляюсь с ним, - недавно перечеркнула Лиса и как журналиста. Ведь по сути ничего нового не принес на телевидение, - «Прямой провод» был и до него, «Клуб Козьмы Пруткова» - бывший «Стоп-кадр». Правда, делает он всё это лучше и острее всех, но в последнее время… Об этом сказала и на летучке, когда была обозревающей. Проглотил. Молча.»
Я уже писала, что с самого начала нашей дружбы Бела ошарашила меня своим отношением к людям: «Человек постоянно должен делать себя лучше и лучше, просто обязан! - не раз слышал от неё. – И никто за него этого не сделает, только он сам.», а на мой возражение: «Но ведь много слабых, не способных на это.» я неизменно слышала: «Слабых не бывает, есть просто ленивые». Вот такой она была, Бела, и с этой же меркой, - если не с большей - относилась к Сомину.
«Уже больше трех месяцев с Лисом «не пересекались», а вчера отчитывался он на профсоюзном собрании и удивительно!.. перед началом лицо его светилось тем, прежним... моим светом! Может, потому что скоро весна? Днем-то под солнцем снег так радостно поблёскивал, а над головой носились отчаянно-веселые облака, ветерок ласкал щеки… После собрания бежала к троллейбусу и услышала: кто-то догоняет. Обернулась. Лис! И почему-то испугалась, а он забормотал:
- Еще там... бежит кто-то.
Вошла в как раз подъехавший троллейбус, села... Нет, не сел рядом, а позади. Так и ехали… почти рядом. А сегодня подхожу к графику на неделю и вижу: его «Прямой провод» со мной. Ну, что ж, со мной, так со мной и после летучки иду к себе, слышу:
- Бела Эмильевна! - на ходу ищет что-то в своем дипломате и, не взглянув на меня: - Вы знаете, что «Прямой провод»...
- Знаю, знаю, - прерываю. - Сколько выступающих?
- Четыре. Я - пятый.
- Хорошо, что не сорок пятый...
И нырнула в кабинет. Но через несколько минут заходит:
- Вам всё ясно насчет передачи? - Да, мне все ясно насчет передачи. – Еще киноплёночка архивная есть у Наташи... (Но ведь о чем-то еще хочет спросить?) Хорошо, возьму и киноплёночку... что у Наташи.
Потом заходит еще раз с какой-то ерундой, еще…
- Да не волнуйтесь Вы, Лев Ильич, все будет хорошо... (хоть я и не Кустовая.)
- Да я не волнуюсь, - и опять смотрит чуть вопросительно. (О чем спрашивает?)
Потом приводит выступающих, оставляет их в холле, а сам приходит ко мне в студию и напоминает, где будет сидеть, когда давать субтитры, кого и в какой последовательности показывать. Терпеливо слушаю, киваю головой, но… (Да что ж он опять во всё лезет!) И ныряю в кабинет, плюхаюсь в кресло. Хорошо-то как! Но тут же приоткрывается дверь:
- Бела Эмильевна…
И я почему-то вздрагиваю, смотрю на него с улыбкой, а он… (Ведь покраснел!) Спросив что-то ерундовое, выходит, но позже настигает и на пульте:
- Бела Эмильевна, а Вы знаете, что мы выходим в эфир в девятнадцать, а не в девятнадцать ноль пять?
- Лев Ильич, - смотрю в глаза и снова улыбаюсь: - и это я знаю.
Смутился... Теперь спускаюсь в студию, а он – следом и уже ходит вокруг столов, расставляет таблички с фамилиями выступающих (Да не Ваше это забота, Лис!) и берет со стола квадратик из губки, смотрит на него, спрашивает у осветителя:
- А это зачем?
- Для выступающих, - шутит тот, - пот утирать.
- Ага, для них, - подхватываю и к ассистентам: - А почему тазик не поставили, в который губку отжимать?
Все смеются, он сдерживает улыбку, смотрит на меня, а я… А во мне - радость! Словно на мгновение оказались с ним в какой-то общей тайне! Но Господи, в какой?
... На другой день.
Приоткрыл дверь:
- Бела Эмильевна, как Вам вчерашняя передача?
- Нормально, Лев Ильич. - И стоит, не заходит. - Провели Вы её ровно, без эмоций…
- Хотите сказать, ничего хорошего?
- Да нет... У вас всё хорошо получается. - И не сдержалась: - Не беспокойтесь, всё равно будете победителем соцсоревнования.
Только взглянул... Но ах, как же хотелось услышать: «Для меня не это главное».
А он ответил:
- Не скажите… Теперь все мои передачи оценивают только на четыре.
- Но у Вас их столько!.. - И развела руками. - Так что хо-орошая прибавка к зарплате будет.
Взглянул укоризненно. Вышел.
... Совсем весна! Солнышко ласково пригревает щеку, и от снега в тени - только ошмётки. А во мне опять: и всё - не так, и все - не те. И как же не хочется входить в наш прокуренный кабинет!.. Но уже вхожу, а в нём Андрей, Юра, Жучков и Лис о чем-то оживлённо болтают. Снимаю пальто, сажусь в кресло.
- Вот, придётся перемонтировать сегодняшнюю «Эстафету», - жалуется Юрка, - Наташа не в том порядке сюжеты собрала.
- Ха-ха! –ухмыляется Лис. - А кто ж у нас вначале думает, а потом делает?
Оборачиваюсь:
- Я, Лев Ильич… Я вначале думаю, а потом делаю. (Что, получил?)
- Да, конечно, - гасит улыбку. (Что с Вами, Бэт?)
Но я молчу… Что, вот так и сидеть, слушать их трёп? Чем бы заняться? А, вот… Надо Володе позвонить насчет музыкальной заставки для следующего «Прямого провода». И подхожу к телефону, набираю номер и вижу: Лис наблюдает за мной. Как же неуютно под его взглядом!
- Володя, ты на месте? Сейчас приду к тебе.
И выхожу, иду по тёмному коридору.
- Бет, а почему... - догоняет, - Вы обратились на радио, а не к нашему… ха-ха! теле звукорежиссёру?
- Потому, что Володя - музыкальный редактор Комитета.
- Ну... если он подберёт хорошую музыку... - Выходим во двор. - Он хоть и сволочь, но в музыке разбирается.
- Почему же сволочь? - приостанавливаюсь, смотрю в глаза: - Мне лично он ничего плохого не сделал.
- Вам… может быть, а мне…
И снова идем рядом… А весна уже и в наших березках дворовых, и в чуть пробившейся травке... Но нет, сегодня меня и Лис не радует.
- Для Вас, Лев Ильич, и Володя сволочь, и наш звукорежиссер барахло. Вы слишком жёстким бываете… и к ним.
- Да нет, Бет. (А ведь не на березки смотрит, а в землю.) Я как раз за правду, за справедливость, Вы просто неправильно меня понимаете.
- Да причем тут правда, справедливость? - тихо взрываюсь.
Но он не отвечает, идет, молчит и смотрит в лужицу, играющую бликами солнца... (Ну, что он может увидеть там, в отраженном солнце?) - Зачастую Ваша правда... – уже входим в другой тёмный коридор, - как… выстрел в спину. (Коридор... как тоннель!) И если она для кого-то столь оскорбительна и уничижительна, значит, что-то не то с Вашей правдой. - И голос мой начинает дрожать, и слезы вот-вот. (Надо от него уходить!) Но останавливаюсь, смотрю в глаза и совсем тихо говорю: - Разум может ошибаться, Лис, а чувство - нет! Если даже оно и...
И хочу уйти... и вижу, на секунду вижу его растерянное... нет, потерянное лицо.
Когда после обеда брожу в «своих лугах», что напротив телецентра, то теснит, томит ощущение от встречи с ним… как после болезни. Да нет, всё ушло, все - в прошлом!.. твержу и твержу. Но почему же так тянет в это прошлое, почему так тоскливо без этого прошлого? До отчаяния, до слез.
... Теперь встречаемся лишь иногда во дворе или в коридорах:
- Здравствуйте, Бела Эмильевна.
- Здравствуйте, Лев Ильич.
Где же ты, какие туманы тебя укрыли, «мой хрустальный замок»?
Но иногда он вспыхивает словно мираж, - вдруг, на какие-то секунды! - и вспыхивает ярко, мучительно! Мгновенья горького счастья...
... Сосредоточенное раньше только на нём, рассеиваю на буйство весенних красок, на яркую пестроту цветов, на дочек... Спокойно!»
Да нет, не было ей спокойно. И в подтверждение тому - моя короткая запись:
«Сегодня Бела вошла ко мне со словами: «Представляешь, Сомни обозревал неделю (Я на той летучке не была) и передачу Мохровой критиковал, словно извиняясь. Неужели потому, что ее отец - собкор «Советской России?» Я пожала плечами, но всё же предположила: «А что, может, так оно и есть». Но она вспыхнула: «Нет, не хочу… не хочу так думать!», и мне показалось, что в её глазах мелькнули слезы, а это значило, - я не раз замечала это по её оживающему взгляду, – что она снова начала творить свой маленький миф.
«Я - в монтажной в ожидании киноролика, который собирает Наташа. Вошел Лис с Ирой, стали просматривать кинопленку, и он сидит, покачивая ногой. Что-то не шутит, не злословит, как обычно… и меня вроде бы здесь нет?
- Ира, - пробую «дать знать» о себе, - ты не знаешь, как отправить фильм в прокат?
- Завтра мои будут отвозить, так поставь и свой у двери просмотрового зала, вот и заберут.
Нет, даже не взглянул в мою сторону и всё так же смотрит на экран, покачивая ногой. Ах, так!? И когда Наташка начинает рассказывать о пожаре, что приключился где-то, то я:
- А у нас тоже сегодня около двух часов ночи пожар был. (Ну, взгляните хотя бы, Лис!) Просыпаюсь, а во дворе треск, всполохи! (Господи, но зачем я?..) Выглянула в окно, а на детской площадке горка горит! (Нет, уже читает газету так же покачивает ногой. Не хочет меня и слышать?) Потом приехали пожарники, стали тушить, огонь сбили, но поднялся дым над пепелищем, а они постояли, постояли… Белый дым, фигуры в касках… как в шлемах, все это – ночью, посреди двора. Прямо сюрреализм какой-то. (Ну что, и на это - ноль внимания?) И тогда - к монтажнице: - Наташ, можно подумать, что ты миллион склеек делаешь, а не две.
И опять взглянула на Лиса: (Так, значит, я для Вас – ноль?)
- Не две, а четыре, - она.
- Ну, значит, два миллиона, - поправляю.
Теперь и Нина заводит речь о канавах, что у них во дворе нарыли и целый год не закапывают.
- Нинон, не торопи. (И в третий раз окликаю Вас, Лис!) Как у нас принято? Канавы вначале должны травой зарасти, кто-то, прыгая через них, ногу сломает... или две, вот только тогда... может быть, и приедут, зароют. (Нет, и этого не слышит. Ну, что ж…) И забираю ролик, ухожу, но... Господи, зачем я - опять?.. Да, хочу, хочу снова радоваться надежде, что завтра встречу его хотя таким! И Господи, не дай рассеяться моему миражу... моему прекрасному замку!
... Вчера вошел в наш кабинет, прошел мимо меня к
