ли такое? Пожалуй, нет. Они проходили такой же путь, как и многие, - куда деться от того и другого?[/i]
Моя запись:
«Когда Сомин вышел из отпуска, то вскоре… загоревший и помолодевший, собрал постановочную группу на профсоюзное собрание, и выпускающая объявила, открывая «сходку»:
- Замечаний в карточках ни у кого нет, так что все получат премии полностью.
Тогда он раскрыл папку и начал зачитывать руководство: за что получают премии. Оператор Володя Бубенок прервал его:
- Я знаю, чего Вы добиваетесь, - ухмыльнулся: - Чтобы в постановочной группе не все получали премию, и тогда больше достанется вам, журналистам.
Сомин стал что-то объяснять, но вдруг выкрикнул:
- А за что вы получаете? Только за то, что нормально работаете?
- Да, и за это! – взорвался Саша Федоров. - А то как-то в нашей прямой передаче о хлебе по буханке проползла муха и все впечатление смазалось, и то был наш брак, операторский.
- Саша, не преувеличивай, - попыталась я как-то смягчить нарастающий скандальчик: - Ну прилетела муха, ну потопталась, улетела, а хлеб-то остался.
Все засмеялись, улыбнулся и Лис, но опять стал доказывать своё, и тогда Бела тихо спросила:
- Лев Ильич, а Вы за что премию получаете? Ведь за все передачи журналистам гонорар платят, да еще и премию выдают, а постановочной группе не надо?
Он взглянул на неё, потом схватил дипломат, встал:
- Ну, тогда… - И опустив глаза, бросил: - Мне не о чем с вами говорить.
И вышел. А мне подумалось: бедная Бела, как же ей больно сейчас видеть, как дорогой ей человек так яростно сражается за каждую копейку!
«При встречах не поднимает глаз. Обиделся? Или боится «споткнуться» о мой скользящий взгляд?
... И что они там «накозьмили»? Это я смотрю очередной выпуск «Клуба Козьмы Пруткова». Так-так... Сюжет о конфетах «Птичье молоко», которые расходятся по спискам начальства, о путевках в пионерский лагерь «Артек», которые тоже - по начальничкам. Молодец. Но то, что между ними… Каламбурят его приятели, которых вчера с Ирой записывал во дворе, и вот сейчас один качается в гамаке, другой - загорает, третий - просто стоит и машет руками. Как же все это слабо, затянуто, - «самодеятельно»! И журналисты тоже заметили это, и говорили меж собой, а на летучке промолчали. Ну как же, Сомин - председатель месткома, и никто не хочет приобретать в нём недруга, а я...
А мне интересно наблюдать: кого в нём больше? Того, в которого еще верю, или элементарный щукарь?»
По моим наблюдениям к тому времени Сомин наконец-то смог сбить вокруг себя «верных товарищей», которые на летучках неумело, но постоянно защищали его передачи, - ну как же?.. он - сила!.. местного значения. И он, слушая их похвалы, обычно помалкивал, но, когда «товарищи» брякали что-то уж слишком нелепое, бросал реплику, - будто поправлял. И выглядело это забавно… для меня забавно, но не для Белы. Уверена, она страдала, ей было больно видеть падение человека, которого она выбрала архитектором своего «хрустального замка».
«Так как главный режиссер - на бюллетене, вчера Афронов попросил меня собрать постановочную группу по вопросу о премиях. И пришлось играть в игры Сомина, - принять резолюцию о том, что если постановочной группе не будут выплачивать премии, то откажемся участвовать в соцсоревновании. А дело в том, что Лев Ильич на общем собрании опять хотел протащить новые условия, по которым мы лишались бы премий, а редакторы получать еще больше.
Сегодня после обеда вошла Кустовая:
- Тебя Корнев вызывает, хочет узнать, что мы тут за резолюцию приняли.
Иду... Мне-то сегодня легко, весело от всего этого!.. да и блузка новая к лицу. Вхожу:
- Валерий Андреевич, - улыбаюсь, - вызывали?
А у него, оказывается, уже собрался весь профком во главе с Соминым.
- Да вот... - Корнев тоже улыбается, - профком хочет знать, что вы там приняли?
- А чего профком всполошился-то? – с вызовом смотрю на Сомина, улыбаясь еще шире: - Вот передадим резолюцию официально, тогда и узнает.
- И все же, что вы там обсуждали?
- А ничего особенного, - все так же гляжу на Льва Ильича, - обсуждали новые условия соцсоревнования.
- Но, Бела Эмильевна, - смотрит и он с улыбкой, - Вы уже выступали от имени постановочной группы на общем собрании, значит, все всё знали.
- Может, и знали, но теперь «знания всех» оформлены как резолюция только постановочной группы, а это, согласитесь, уже нечто иное.
Молчит. Молчат и все «члены», а я, всё с той же весёлой улыбочкой, кладу перед Сомином резолюцию и выхожу, но во дворе нагоняет оператор Володя Бубенок:
- Вчера профком принял решение о тринадцатой зарплате, по которой журналистам её должны выплачивать без учета гонорара, а это значит, что получать они станут еще больше, а мы… Правда, Корнев предложил еще раз вынести этот вопрос на обсуждение общего собрания Комитета, но Сомин заявил, что тогда уйдет с поста председателя.
Подхожу к своим любимым берёзкам и думаю: что теперь предпримет борец «за справедливость»? И еще - с горечью: да, люди для него - шахматные фигуры, и какая из них я? Наверное - ладья, которая ходит только по прямой и не очень-то удобна.
... Через месяц.
Сегодня у меня с Соминым «Эстафета», - его личный режиссер заболела, - поэтому утром звоню:
- Лев Ильич, у меня киносъемки с Жучковым, так что подготовьте, пожалуйста, к тракту то, что сможете, а то я могу не успеть.
Но успела. Пролистала сценарий, сделала раскадровку, вышла во двор, - хоть немного в себя прийти! - прислонилась к березке. Счастье-то какое! Но вижу: Лис идет по двору и уже входит в наш корпус. Наверное, меня ищет? Ну и пусть ищет, не окликну. Но уже выходит, направляется ко мне. В одной руке – яблоко, другой подхватывает мой стул, - когда выхожу во двор, беру его с собой, чтобы посидеть в тени берёзок… Брюки-то какие у него широкие, неопрятные, да и тенниска дурацкая. А лицо... Нет у него лица. Подходит, садится, спрашивает: «Заставка «Эстафеты» записана после ЮКП?» Да, записана.» Раскадровку сделали?» Да, сделала. И начинаю сверять его сценарий со своим.
- Но я же сам расписал всё в Вашем! - говорит серо и надкусывает яблоко.
- Вижу. Но хочу проверить. (Ах, какой же он серый, неприятный! Да еще яблоком хрумкает.) Лев Ильич, вот здесь переход на сюжет сразу после видеозаписи?
- Нет, здесь я буду в кадре.
- Вот видите… Оказывается, и Вы можете ошибаться... иногда, - улыбаюсь. (Да что ж такое? Он рядом, а мне - хоть бы что!)
Всё проверили, уточнили. Нет, не уходит. Сидит под березкой на моём стуле и молчит. Но надо же о чём-то говорить? И спрашиваю:
- Лев Ильич, ну как... и до сих пор Вам нравится работать на телевидении?
- В денежном отношении, да. (Как смотрит скучно!) А так... Когда работал в газете, то ходил, как на праздник. Коллектив был хороший.
- Да, коллектива здесь нет. - И снова затыкаю паузу: - Ну, а что касается передач... (Спросить, что давно висит на языке?) Лев Ильич, скажите: Вы всё так и будете крутиться вокруг «Клуба Козьмы» и «Прямого провода»?
- А что?.. Почему бы не крутиться? – вижу вдруг его глаза. – Разве хуже других делаю? (Глаза-то какие холодные!) Да и подурачиться в «Клубе» иногда неплохо.
- Да нет, не хуже делаете и подурачиться можно… – Срываю с березы листок, распластываю на ладони, нюхаю: - Но не искать нового такому журналисту… Нет, Вы достойны лучшего.
Ничего не отвечает, лишь вырисовывает рукой какой-то неопределенный знак, упирается взглядом в сарай напротив, а я смотрю на его старомодную тенниску, лицо… Какое же неприятное! Но раз начала спрашивать, то уж - до конца.
- Лев Ильич, скажите... (А, может, не надо? Зачем?) Вам лучше с Ирой работается, чем со мной?
И он запросто отвечает:
- По крайней мере, она мне не мешает, - по-прежнему смотрит на сарай.
- Да-а, - улыбнусь, - ну, что ж...
И снова нас накроет пауза. Дли-инная! А он и не попытается её прервать. Сделаю шаг от березы:
- Надо идти... готовиться к тракту.
Поднимется и он... и уже идет следом. А тут у моих ног – гриб в траве... ма-аленький такой подберезовик! Присяду:
- Смотрите, гриб!
И освобожу его от травы, и поглажу, а Сомин... Он будет стоять и просто смотреть на мой освобожденный подберезовик. Но подойдет ассистентка, что-то ему скажет, а во мне… Нет, не будет во мне и тени обиды на его слова, - даже облегчение. И пустота.
... Совсем скатился в своем «Козьме». В последнем выпуске сидел со своей компанией у фонтана, и я не услышала от них ни одной остроумной фразы, да и в сюжетах текст был уныл и сер. А на летучке обрушился на мой «Экран», - и сидели, де, выступающие не так, и столы не так поставили, - на что я промолчала, ведь говорил о ерунде. Есть ли сожаление, что все ушло? Да, бывает. Но чаще - спокойно-то как!
... Пробую оглянуться и вспомнить: что бы такое записать о Сомине? И - ни-че-го!
... Бродила в «своих полях». Стаями взлетали и вновь садились на сжатое поле ржи отяжелевшие грачи, облака были серебристы, легки, неслись быстро, радостно, дул прохладный ветерок, пропахший соломой и дымом, и я купалась во всём этом с наслаждением, с отрадой. И всему улыбалась.»
Через полгода.
Моя любимая майская пора… Жарко, влажно, все цветёт, блаженствует!..
Иду по двору и мне кажется, что и эти солнечные блики молодой прозрачной листвы, и это томящее пение птиц – во мне. Но как же не хватает во всём этом того, ушедшего!.. и как не хочется входить в тёмную монтажную, просматривать сюжеты! Но уже вхожу, а в ней – Сомин. Ну, конечно же, «не замечаю» его и сажусь на вращающийся стул, с которого чуть не падаю, шутливо ворчу и на эту нашу «теневую» работу, и на этот раздрыганный стул…
- Это Сомин виноват, - перебивает Нина. – Ве-ечно на нем крутится-вертится, вот и...
- Неправда, Нинон, - пытаюсь «позвать» его (Господи, зачем?) Сомин виноватым никогда не бывает, даже когда и виноват не виноват. (Будто не слышит!)
Теперь просматриваю сюжет, а в нём девочки нарядные с разноцветными шариками бегут вприпрыжку, смеются-радуются!
- Евсикова, (Ну, что ж, Лис, делаю вторую попытку.) а ты в далеком детстве вот так, вприпрыжку, бегала с шариками?
- Да ты что-о! – серьё-ёзно так отвечает, - после войны и шаров-то таких не надували.
- Евсикова, - уже смеюсь… уж очень серьезно ответила! - Никого не вини в этом. И потому не вини, что... Когда помирать-то станешь, ведь обязательно пожалеешь, что не бегала вот так с шариками над головой и так гру-устно тебе станет! (Лис, и опять Вы - ни слова? Ну что ж, не хотите говорить, так пойдете за мной.) И поднимаюсь, ухожу к себе, сажусь в кресло, набрасываю на плечи кофточку, беру книгу… Окно – настежь, шелестит березка, пахнет травой. Как же здорово! Тем более… знаю, уверена! сейчас войдет!.. И входит. (Словно втолкнули!) И, не закрыв двери, проходит к телефону, снимает трубку, смотрит на меня (Бет, звали?) Смотрю и я, чуть улыбаюсь (Да, Лис. Но просто так. Захотелось, и всё). И тянусь к двери, чтобы прикрыть ее.
- Сейчас уйду... - замечает мой жест. - Я только на секунду. (Играете со мной?) - И набирает номер… нет, конечно, ему не ответили. Положил трубку, взглянул: (Ведь так?)
А я сижу и только улыбаюсь той, давнишней улыбкой. (Лис, но ведь так хотелось!)
Идет к двери… обернулся. (Не надо, Бет!) И еще раз взглянул:
- Извините, что нарушил…
Вышел, а я… А я весь день буду бережно носить в себе радость: услышал, пришел! И вечером, при просмотре его
