Мушка, заметив приближающего мастера, включил коричневый уровень опасности. Одновременно он перестал слушать прораба, рассыпавшего перед ним крупицы мудрости. Собачонок бросил в пыль очередной объедок и дал стрекача, поджимая при этом хвостик и жалобно поскуливая. Почему-то Мушка стал самым натуральным образом побздёхивать мастера, проявляя анальную тревожность. Будто Вова готовит мелкой собачке какую-то злую пакость - именно пакость, а не пару вкусных котлет.
Внутреннюю сущность Николая Павловича Вовочка давно раскусил. Прораб далеко не дурак, он больше прикидывается деревенским простачком, хамом и отчаянным матершинником. Он простодушен, чист душою и имеет доброе сердце, скрывающееся за щитом напускного равнодушия. Лицо прораба открытое, но в глазах светится ум. Вот только свою смышленость ему уже не требуется показывать, ибо бесполезно – всё прошло, и года уже не те, и седина – стыдно молвить где.
- Смотри Николай Павлович, какую гангрену на стройке нашёл, - Вова поставил у ног прораба запылённую сумку, сделанную, по всей видимости, из кожи прокажённого дерматина.
Прораб из любопытства заглянул в сумку. Его глаза отказывались видеть, мозг отказывался понимать: внутри находились три бутылки водки и бутылка коньяка, судя по этикетке - армянского. На лице прораба отразилась вселенская мука. Если вот это нечто Вова нашёл на нашей стройке, то, делаем логический вывод – кто-то это спрятал. Кто мог спрятать? Прораб не прятал, Вова не прятал. Следовательно, спрятали работяги чтобы злоупотребить.
- Сначала хотел содержимое вылить, - признался Вова. – Потом решил отнести вам.
- Правильно сделал, - пробормотал прораб. – Где это добро нашёл?
- Так в строительном мусоре в подвале, - Вова, честными глазами глядя на начальника, втирал ему ложь – густую ложь, как расплавленный битум. Вралось легко и непринужденно. Вова эту водку с коньяком наколдовал, потратив незначительное количество единиц. Такой водкой и таким коньяком угощали строительное начальство на торжественных заседаниях. Не на самих заседаниях, конечно, а чуть позже.
- Спрячу в сейфе во избежание, - строго сказал прораб, при этом сглотнув слюну. Ругать нехорошего Вову Николаю Павловичу резко расхотелось: он сдержался от высказывания вслух на тему некоторых личностных недостатков Вовика. Зато ещё резче потянуло злоупотребить. Здравый смысл подсказывал прорабу, что с этой водкой что-то неправильное … но, раз представилась возможность, надо её использовать.
- Пойду Палыч разомнусь на стройке, - услышал прораб Вовины слова. В каком смысле он собрался разминаться? – Возьму кельму и тряхну стариной, уложу штук триста кирпичей, подсоблю нашим каменщикам.
- Умеешь класть? – с сомнением уточнил прораб.
- А то, - гордо заявил мастер. – Кладу на совесть.
Вот даёт молодой, - удивился прораб, - всё чудесатей и чудесатей: то водка находится в мусоре, то Вова Машку ремонтирует, теперь вот он заявляет, что умеет класть кладку. Брешет поди, но пусть себе идёт, а не торчит в прорабской. Так-то Шмаков полностью спихнул на Вову всю документацию, но именно сейчас ему хотелось избавиться от Вовочки, чтобы остаться наедине с заветной.
- Ишь ты, на совесть он кладёт …Все вы молодые такие: хрена ж вам совесть. Что-то хорошее сделать – у вас кишкa тoнкa. Сплошные мутные понты.
Вова развернулся и двинулся к недостроенному зданию: ну, и попутного тебе ветра. Прораб же, заскочил в вагончик и озадачился выбором – открыть коньяк, или вскрыть бутылку с заветной. Остановил свой выбор на водке. Родимая привычнее, а коньяк и всякие виски - изобретение дьявола для смущения правильных людей. Нехороший Вова своею находкой таки склонил меня к переходу на тёмную сторону в этот понедельник. Святые помидоры, горе-то какое…Эх, житие мое…Кажется, сегодня я уже всё, что мог, сделал на работе. Следовательно: «Чувства сожми в кулак, волю - в узду, сделав дела, посылай всех в …»
Скрутив голову бутылке виртуозным движением руки, прораб, как обладатель чёрного пояса по алкоголизму, ловко набулькал грамм сто жидкости в свою верную алюминиевую кружку. Не стал греть напиток в руке – выпил одним глотком, громко занюхав рукавом дар небес заблудшей душе. Качественная сволочь – хорошо зашла - словно узрел сияние истины во тьме ночной.
Совесть прораба не мучила – ну, выпил он чужую водку, так нехер устраивать тайники на моей стройке. Кто это тут такой смелый, прямо-таки нарывающийся на сексуальные страдания?
Как только Вова ушёл «класть на совесть», так к прорабу вернулся Мушка - живой и глядящий на прораба с подозрительной преданностью. И было бы кому так преданно смотреть на начальника: все собаки – как собаки, а вот это - мелкое помоечное недоразумение.
- Вот чего ты, шерсти пучок, страдаешь энурезом от нашего Вовы; трясёшься, как монашка перед матросом? – помотал прораб пальцем перед носом собачки. – Он у меня вот где сидит, - Шмаков показал Мушке кулак, где, по его мнению, находился Вова. Мушка радостно лизнул кулак, а затем стал гоняться за жирной мухой, залетевшей в прорабскую.
- Слушай блохастый, как поэт Бальмонт про муху написал. Я тоже когда-то мечтал стать поэтом, но не стал, - произнёс Шмаков, скручивая из какого-то порыжевшего от солнечного света бланка рулончик, коим он собрался отоварить мерзкое насекомое, - «…отвратительно знакомое щекотание у рта. Это муха – насекомое – я их пища, их мечта…»
С этими словами прораб «нейтрализовал» настырное насекомое, прибил, проще говоря. Вот так: первый удар у меня коронный, а второй похоронный.
- Все там будем, - проговорил прораб, глядя с философской отрешённостью на трупик убиенной им мухи взглядом старой, умудренной жизнью коровы. – Помянем, - прораб набулькал в кружку ещё пятьдесят грамм водки. – А знаешь ли ты Мушка, что мы все - и ты, и я, и вот эта муха – мы все суть одно живое существо, устроившееся жить на планете Земля миллиарды лет тому назад? Такой вот запендык. Мы едим друг друга, нас миллиарды особей, но, при этом – мы единый организм, слепленный из одного и того же праха. Если ты, Мушка, думаешь – откину когда-то хвост, отдохну от всего этого бардака, то фигвам. Ты продолжишь существовать в составе единого организма, задача которого изучать мир, страдать и строить. Не только здания строить, но и приборы, изучающие Вселенную. Усёк Мушка? Пожалуй, налью третью, ибо Бог любит Троицу. Вкурил, блохастик, что жизнь наполнена смыслом и её стоит жить дальше? Слушай меня Мушка, мотай на уши, ибо гениальные философские обобщения мой конёк.
Эк прораба понесло по кочкам, а ведь время ещё только приближается к обеду.
После третьей порции прораб достиг состояния, когда реально перевернуть бренный мир вверх тормашками, но зачем нам заниматься всякой ерундой, когда дел по горло. Все дела не переделать, и это печально, но у нас есть водка, умеющая разгонять печаль и эмоциональное напряжение.
Проявим снисхождение к прорабу, ведь у каждого свои недостатки.
Максим Максимович – звеньевой каменщиков, человек рациональный до мозга костей, никогда не считал себя набожным, но ему вдруг сильно захотелось поставить свечку в ближайшем храме. Виной такого стремления Максима Максимовича стал мастер Купцов, точнее не сам мастер, а его умение класть кладку.
С какого-то перепуга мастер лично взял в руку кельму, выбрал себе захватку и стал работать. Максимыч сначала не понял – что это там творит мастер? Во время работы не до рассматривания всяких мастеров, мающихся блажью. Каменщик Никанорыч – так вообще, покрутил пальцем у виска, намекая на дурость мастера. Каменщик Петрович криво усмехнулся и выматерился: «А переделывать за ним кому придётся?»
Наконец Максимыч отвлёкся от работы и решил прореагировать. Надо же как-то сказать этому дебилу, что он только усложняет им жизнь: кладка это дело ответственное. Действительно, ты накосячишь, а нам переделывай. Лишняя морока.
Подойдя к Вовику, спокойно работающему на захватке, Максимыч присмотрелся и … обмер. Такого мастерства он давно не видел: лично он, со своим огромным опытом не достиг совершенства. Вовочка работал виртуозно – ни одного нерационального движения, всё чётко и гладко. Казалось, кирпичи сами прыгают куда надо и укладываются на нужное место. С чем сравнить работу этого мастера? С музыкантом-виртуозом, извлекающим своим смычком божественную музыку и увлекающего зрителей потрясающей, проникновенной игрой. Как у музыканта взлетает смычок, так у Вовика перемещалась в воздухе кельма, будто она живая. Порхающая кельма и мелькание кирпичей завораживала Максимыча своими волшебными пируэтами. Это не Вова работал – это ангел спустилась с горних высей, взял кельму в руки и стал трудиться, показывая смертным, как надо работать с камнем.
Слёзы умиления текли по небритым морщинистым щекам пожилого каменщика, увидевшего работу настоящего Мастера. Именно Мастера с большой буквы. Непонятно где Вову научили так работать, но без искры Божьей здесь не обошлось. Так овладеть Великим Сакральным Мастерством мог только настоящий гений.
Максимыч слегка очнулся от толкавшего его в бок Петровича.
- Смотри, бугор, какая у него кельма, - с завистью зашептал работяга. – Нержавейка. И отвес у него фирменный, и уровень ништяковый. С таким инструментом приятственно работать.
Максимыч отмахнулся от исходящего завистью работяги. Великий Мастер и с обыкновенным инструментом управился бы, но ему надо соответствовать. У такого Мастера всё должно иметь максимальное качество, иначе урон облику.
Как пришибленный, Максимыч увёл своих работяг на их место работы. Несколько часов, до обеда, все работали молча, изредка, с благоговейным ужасом, поглядывая на Великого Мастера.
[justify] Наступило время обеденного перерыва. Вовочка тщательно вымыл кельму и отложил инструмент в сторону. Буркнув под нос: «Как-то так» - Мастер удалился. Работяги, все вместе, не сговариваясь, ринулись к захватке, на которой показывал чудеса мастерства Вовочка. Никанорыч с помощью отвеса и уровня перемерял работу Мастера, хотя и так понятно, что с кладкой всё нормально. Другие работяги с трепетом рассматривали не только результаты работы, но и
