Настоящий мыслитель не играет идеями. Он с любовью к ним относится, потому что не использует их, а выражает, является их воплощением, проявлением, человеческим образом их явления в качестве образа мысли.
Теперь я живу в мегаполисе и чувствую себя одиноким человеком, существующим в человейнике, сродни муравейнику. Чем больше людей вокруг, тем меньше чувствуешь, что они люди. Да и остались ли, вообще люди в человеческом значении. Уже когда я был молодым в 70-е годы прошлого столетия, то на миллион особей моих современников приходился один человек, да и тот в качестве потенциального варианта. Ныне же человека можно случайно найти среди миллиарда современных людей. Причем предположительно. Это другие существа, которым нельзя уже научиться мыслить. Не говоря уже о том, чтобы хотя кого-то из них научить. Вот они и нуждаются в искусственном интеллекте, эти цифровые копии человека.
В прошлые времена большинство людей было тоже человекоподобно, правда, не на технический, а на религиозный или мифический (сказочный) лад. Но все же среди них редко, но попадался иной человек. Теперь не тот случай. Чтобы найти человека сейчас пришлось бы уподобиться Диогену, который безуспешно искал человека днем с огнем на рынке. Тоже мне грамотей, - нашел где искать человека.
Вопрос о человеке есть вопрос не только идейный, но и стилистический. Важно понять не только, что он думает, что думает, о чем думает, но и как думает. Если думает, то как? Он думает, а потом говорит, высказывает, что надумал? Или думает во время речи о том, что думает? То, что он думает, что думает, влияет на то, что именно он думает? И то, что он думает тоже влияет на это? Влияет и то, и другое. Но как именно? Вот, например, я начинаю думать о боге. Я думаю так же о нем, как о себе или другом человеке, то есть, о том, кто мне доступен в опыте чувств. Можно чувствовать бога и думать о нем, как о том, кого ты чувствуешь. Я вижу бога? Или слышу его? Он говорит со мной? Я вкушаю бога, как это люди делают на евхаристии? Обоняю бога, его присутствие? Чувствую, осязаю как жало веры в мою грешную плоть? Так обычно бог материализуется за церковной оградой. Для чего? Для того, чтобы его можно было использовать в своих корыстных интересах верующим. В чем заключается корысть верующего? В том, чтобы использовать бога для личного спасения от смерти в вечности, вечно нажиться на нем.
Единственная разница в отношении верующего обывателя к своему соседу и к в том, что бог находится выше соседа и его самого. Выходит, бог имманентен миру как творец своему творению, миру и человеку, вроде отца сыну. Так ли это? Конечно, не так, но только если не бездумно верить, а подумать, чтобы осмыслить то, во что же ты веришь. Во что же ты веришь, чтобы понять, что такое вера и во что и в кого она? В то, что бог трансцендентен своему творению. Что это означает? То, что только бог способен преодолеть самого себя и сделать творение имманентным себе, но никак себя имманентным творению. Мы для бога дети, но он нам не отец, как наш физический родитель, предок. Так мы можем относиться к богу не безусловно, буквально, но лишь условно, символически, в переносном смысле.
Но кто так может относиться к богу? Разумеется, ни один обыватель. Тому нужна конкретность материальная. Только она существует для него. Все прочее одни слова. Но слова опять же материальные. Однако он на это уже не смотрит, не замечает и проходит мимо. В словах важным является стиль, как говорить, как выражаться. Можно по-разному.
Стиль может быть, как индивидуальным, созидающим, так и общим, подражающим. Но от них, от творческого, инициативного, душевного и от имитационного или симулирующего, как ныне, родового или искусственного, отличается личный, духовный стиль. Он оригинален в том смысле, что является живым и противоречивым соединением того и другого моментов конкретной уникальности и абстрактной универсальности. Вместе они дают момент особенности не только в явлении и выражении, но и осмыслении.
Ну, ладно, ты особенно мыслишь о том, что есть бог. Он есть на пределе понимания или находится за ним. Если предел - это трансценденталия, вроде идеи, то за ним что есть? Трансцендентное, немыслимое? Он есть иное всему тому, что есть? Или он еще иное и тому, чего нет? Что находится за тем и за другим, иным, за утверждением и отрицанием? Нейтральное? Пустое, ничто, ноль? Ни то, ни другое, раздельно, на выбор? Постижимо ли оно? Формально, как пустое. Постижимо своей непостижимостью. Так обычно говорят о непостижимым мистики и отсылают нас к чему? К вере? А, может быть, к интуиции, но не чувственной и не к интеллектуальной, но мистической, тайной, внушительной. Так ли это? Понятно, когда имеешь дело с интеллектуальной интуицией и постигаешь, познаешь постижимое, познаваемое. Но как познавать непознаваемое? Как познаваемое? Нет. Тогда, как непознаваемое? То же, нет. Но как? Как познаваемое и непознаваемое вместе. Это вроде восприятия восприятия и не-восприятия. Восприятие без разделения, познание без различения. Кашеобразно, что ли? И твердо, и жидко вместе? Можно ли видеть саму видимость? Не этому ли уподобляется познание и мышление непознаваемо и немыслимо трансцендентного?
До конца не понятно, что понятно непонятное.
Можно сказать, что есть неподражаемая подражаемость. Это кредо артиста. Ну, попробуй повторить его, так сказать "перепеть звезду". Обязательно промахнешься. Одно дело: подражание, мимесис. И совсем другое дело, симуляция. Это подражание подражания. В первом деле есть нечто данное и ставится перед тобой задание сделать заданное данным, реальным в чувствах. Во втором же деле есть лишь повторение повторения, но нет повторения без повторения, нет оригинала не только в данности, нет его и в заданности.
Возьмем обратное, используя прием двойного зажима: подражаемую неподражаемость. Можно подражать самому себе, маскируя свою неподражаемость, оригинальность, онтологическую уникальность. Но зачем акцентировать свое и чужое внимание на "общем месте", выпячивать публичность, скрывая за ней интим? Чтобы привлечь к себе внимание публики, эротически соблазнить ее? Но не это ли делает дух, увлекая за собой в глубины потаенного охочих до тайн поисковиков?
Не этим ли занят как мыслитель, находя в обычном, тривиальном, буквальном необычное, духовное, в словах мысли в образе смысла, так и писатель, обращаясь через читателей, ищущих развлечение, к тем читателям, которые увлекаются работой, в данном случае, развивающий интеллект чтением. Вот и приходится изготавливать текст в виде чемодана с двойным дном, изгибаться, изворачиваться, чтобы складываться, сворачивать линию в точку или делать общее место перекрестком разных линий развития.
И куда отправиться с исходной точки, какую выбрать дорогу, в каком направлении? Нужно ли выводить из общего единичное? Или особым образом приладить к нему общее в качестве бесплатного приложения?
Нет, я не моралист, не проповедник прописных истин, жертва нечистой совести. Я не делаю культ из совести, не культивирую ее, как некий духовник. Покайся и спасешься. Что за глупость. Какое отношение имеет эта химера сознания к реальности?
Я не пишу роман воспитания, как благодушный буржуа. Но я и не пламенный энтузиаст, у которого вместо сердца мотор. Как поется в песне: "Первым делом самолеты. Ну, а девушки потом". "Потом суп с котом". Пойдешь скопом скотом.
Не в девушках дело. И не в сердце. Я не сердечных дел мастер, не доброхот и не добродел, вроде поклонника Николая Рериха с его агни-йогой, йогой сердца.
Меня занимает не чувство, а мысль, но не абстрактная, а конкретная, в чувстве. Чуешь, читатель, откуда ветер дует? И главное: куда? В этом же смысл.
Да, мы, русские, опоздали на званный пир. Но еще надеемся, стать избранниками, миссионерами. Взять тех же, славянофилов. Кстати, с кого они начались, от кого пошли. От Константина Аксакова или Алексея Хомякова? Нет, не угадали, от Михаила Лермонтова с его "Нет я не Байрон, я другой (шотландец, пи...дец)... с русской душой". Тот любил, но странной, не традиционной любовью. Вот оказывается откуда растут ноги или уши славянофильства, славянофилии, казалось бы, традиционной ценности.
Нам претит немецкая ученость в мысли, сухость теории. Нам подавай умозрение в краске, гомон полилога, заразительный карнавальный смех. Но и здесь мы не первые. Вспомним Гомера и Рабле с их хохотом бесов, то бишь, героев.
Ну, тогда, ладно, уйдем в дословное и будем искать там философский камень. Помолчим в тряпочку. Как и здесь, не только в слове, в логосе, в мысли, но и в молчании греки-исихасты опередили нас. Так зачем нам этот странный археоавангард? Не лучше ли просто подумать, чтобы пошла и пришла к нам мысль? Я понимаю, это не просто, но сделать можно. Правда, сделать не для того, чтобы выгодно продать, подражая американским прагматикам. Легче распродать собственные ресурсы и на них купить, завоевать весь мир.
Но есть ли у нас мысли в ресурсе? Вот в чем вопрос. Думать или не думать? Это в Европах мыслят. У нас думают. Но думают ли еще? Или думают у нас только в Думе думские чины, бояре, то бишь, чинуши-бюрократы? О том, как и чем они думают, говорят сами за себя законы, которые они принимают.
[justify] Давай, читатель, возьмем смех русского философа с еврейскими корнями и разберем его по косточкам. Я надеюсь, он не обидится на нас, археологов мысли, за то, что мы перемоем ему кости. Это не Александр Мень первый среди равных ему православных гоев. Именно он, Володя Соловьев, похвалил правоверных за свойственное им единоверие, религиозный материализм и чувство народного самосознания. Нет, я говорю не о нынешнем кремлевском краснобае, а о
