Интересно, когда он так смеялся? Когда сочинял, не мысли же, а стихи. Он у нас еще и поэт. Отец Блока и прочих... модернистов. Модерновый (не хреновый) схоласт. Шучу, только в стихах. Романтик, символист. То есть, не наивный, а сентиментальный, вычурный, манерный романтик. Одним словом, как выразился всесоюзный любитель кукурузы и хрена (ни хрена себе) Никита Хрущев, это самое... то есть, символист. Не перепутай, читатель, его с Эрнстом, который известен всем этим самым... шестидесятникам.
Только не подумай, читатель, что меня смущает тень Петра Яковлевича. Старца либерализма я не чую смущенной душой. И не напишу апологию сумасшедшего, - не дождешься.
Однако вернемся к смеху, нет, к положительному всеединству мира в целом. Эта неудобоваримая стряпня была предложена "русскому миру" в качестве палочки -выручалочки нашим мыслителем под соусом софийности. Еще надо разобраться с этой двусмысленной Софией. От бога ли она, эта премудрость, которой Владимир Сергеевич, заразился и хотел заразить своих слушателей на курсах и читателей. Но я испытывать соловьевскую софию не буду, себе дороже, - вдруг соблазнюсь теософией и изменю философии. Соловьев есть занятный изобретатель "солософии". Ну, что мог изобрести Соловьев, не солоно хлебавши, как не "солософию", если он любил соленые шутки. Правда, назвал он свое учение не по своей фамилии и не по своей склонности, а по высокому мнению о себе, как софист, "теософией", мня себя создателем этой самой мудрости.
И сколько у него в этом начинании выдавать свое за чужое появилось последователей, любителей соловьевски понятой Софии. Вот спроси их, как они думают. Скажут: "Как София". Попробуй пойми. То ли они мудрят, то бишь, лукавят. То ли на самом деле мнят, что говорят от ее, божественной премудрости, имени мудрые слова. Неужели они выдают свои мысли за идеи бога, делая вид, что просто передают его слова простодушным читателям. Или они конгениальны самому богу? Иначе как понять, что они занимаются теософией. Они же не мадам Блаватская, которая уверяла своих читателей, что поет с чужого голоса, слышит голоса махатм и передает их, как живой вибратор-ретранслятор.
Вполне "приличное занятие" - работать вибратором, правильно подумали, ушей, а не рук читателей. Руками работают писатели. Так можно довибрировать рукой пером, что защекотать читателя, конечно, не до смерти, но порядочно, до соловьевского смеха.
На днях взял одну "умную книгу", то есть, книгу, написанную одним умником, и стал читать. Сначала все шло неплохо, согласно с понятием, но тут вдруг запнулся и все стало не ясно, зыбко, и я осекся думать сразу хорошо. Вывела меня из состояния мысленного равновесия путаница со смысловым различением вида и идеи. Пришлось думать самому, а не следовать в фарватере мысли автора. Что такое идея. Это душа, которую можно обналичить, узреть в мысли в виде ее содержания.
Прямо увидеть идею нельзя, но можно ухватить ее присутствие в форме, как в виде, смыслового содержания. В этом смысле мысль есть лицо души. Такое лицо проступает в маске слова, этого третьего слагамого в идейной конструкции. В отношении к слову, термину, как члену, фаллосу желания увидеть невидимое, идея играет роль духа увлечения. В результате имеет место случай идейного приключения.
И что с того? Ну; ладно ты увлекся идеей, вроде сущего всеединого. Это то сущее, что есть субъект всего. Можно ли сказать; что соловьевский бог и есть этот субъект? Им же не может быть никто другой и тем более бытие, которое безлично и выполняет в рассуждении Соловьева функцию и не субъекта, и не предиката, а только связки суждения, ибо субъектом суждения схоластического рассуждения, к которому склонялся в мышлении Соловьев, является сущее а предикатом служит сущность. Бытие же связывает их так, что такое сущее, как бог, по сути, есть то, что для в его в качестве мира выступает его творцом и хранителем, а оно служит ему, находится в его владении на правах хранения, как хранимое, храм бога. И он, Соловьев, как сущее среди сущих, сохраняется мыслью в идее бога. Это понятно. Но что тут нового? Ничего. И это философ. Он оригинален не в мысли, в ее образе, которой вполне традиционен, но в образе жизни, в которой являет пример идиота, похожего на свой художественный образ в сознании современника Федора Достоевского. У того этот образ есть герой по оксюморному имени Льва Мышкина.
Как я могу понять мысль Соловьева о том, что бог есть положительное сущее всеединое? В основе всего сущего в целом лежит или есть не бытие, но субъект в качестве вечного Я. Я есть, но есть не бытие, а сущее так, что его существование совпадает с сущностью того, что оно есть. В чем же заключается сущность бога, как Я? В бытии? Нет, в том, что Я есть Я. Бытие есть в случае бога полное тождество, эквивалентность бога самому себе. Но такая эквивалентность в реальности, в бытии недоступна человеку, как конечному существу, концом которого является время в качестве ряда, последовательности, следования моментов настоящего, из которых и составляется время.
Хотя это то же моменты и моменты настоящего, то есть, они есть то, из чего соткана реальность, само бытие, они не такие же, как другие, похожи друг на друга. Это случай повторения без повторения, ввиду их уникальности, безразмерности. Из них составляется время в виде череды, смены их друг другом. Эти мгновения и есть отдельно взятые Я, составленные одновременно в качестве вечного Я бога. Можно сказать, что бог есть предустановленная гармония этих мгновений или Я, которым нет конца и края в качестве бесконечного множества. В чем Лейбниц прав, так это в том, что таким представляется бог с точки зрения отдельно взятого Я, в котором нет полного тождества с самим собой потому, что есть иное, другое Я.
Другое Я, как Ты, необходимо для меня, чтобы Я был реальным, настоящим, занимающим свое, неповторимое и уникальное место в бытии. Это место есть в ряду других мест, занимаемых иными Я. Различия между ними есть потому, что они дополняют друг друга до полного Я бога в вечности в качестве сосуществования множества Я по вертикали, которая в развороте, в экспликации дает, одаряет нас временем. В себе, в свернутом состоянии, трансцендентном для нас, оно и есть вечное Я или бог. Развернувшись из собственной складки, Я является миром бесконечного множества настоящих Я, сменяющих друг друга. Эта смена есть возникновение новых Я во времени.
Что же есть я во времени? Не только ведь момент, мгновение, но некоторое время, которое составляется из прошлых, настоящих и будущих Я. Ну, да. Я есть серия тех же самых Я или иных? Тех же самых, таких же, но мир не такой же, ведь есть иные Я, существование которых в общении со мной, в нашей связи накладывает свой неизгладимый отпечаток на меня, меняя меня в той мере, в какой я способен быть другим, развиваться в сознании.
Дело в том, что я есть такое Я, которое отдает себе ясный и недвусмысленный, отчетливый отчет в том, что есть Я, сознает себя и тем самым отождествляется с самим собой в сознании, отличая себя от другого Я, как Ты. Ты есть тоже Я, но не такое, как я. В тебе тоже есть Я, с которым я могу сосуществовать рядом в том же самом времени, но в качестве другого события бытия, иного сущего. Хорошо, если ты сознаешь это. Так между нами будет большего общего, взаимного понимания.
Но полного понимания не будет, ибо оно возможно только в боге. Как и полного понимания нет в самом себе, во мне, а только в боге в качестве вечного Я.
Каким образом мне доступен другой человек? Я, конечно, могу представлять себе его Я, как и свое Я, в телесном виде. Но, разумеется, это будет не оно само, а его телесный знак в том смысле, что тело, включая лицо, служит указателем на то, где есть, в чем есть Я, как в своей облатке. Таким методом или путем можно, правда, условно, локализовать Я внешним, экстериорным образом. Но тем не менее само Я интериорно мне и другому. То, что есть внутри является наружу, например, когда я смотрю на себя и вижу в зеркале Я. Это я. Однако я не вижу в зеркале другого, как другого себя. У меня нет основания отождествлять его Я с собой. И я не могу одарить другого Я, не могу ему отдать это Я. Однако бог может поделиться со мной, как другим этим Я. От того, что он поделится им от него не убудет. От меня же убудет, меня просто не будет, если я поделюсь своим Я с другим, его отдам ему.
Мне ведомо, что я есть Я, а не то, что у меня есть Я, вроде вещи, которой я владею. Я не владею полностью самим собой. Тем более, что я могу знать о том, буду ли я и каким буду в другой жизни, когда эта жизнь не прожита мной до конца. Буду ли я в другой жизни? Могу быть, но могу и не быть. Это зависит не столько от желания быть, сколько от способности быть. В этой жизни я располагаю такой способностью быть Я благодаря сознанию. Но это не значит, что сознание необходимо в иной жизни. Для этого нужны нам соответствующие условия и обстоятельства. Будут ли они там или нет заранее точно знать нельзя, но можно надеяться, памятую о развитом самосознании (располагая само-воспоминанием в этой жизни). Почему бы не помнить себя в будущем?! Оно есть продолжение настоящего.
Скажут: будущее - это настоящее тех, кто идет следом за тобой, а не твое. Ты же покойся с миром в бозе. Но я не хочу умирать. Так живи, пока можешь. И живу. Но мне мало этого. Это понятно. Однако ты умрешь, но умрешь от того, что больше не сможешь жить, - сил не хватит. Со временем ты станешь больше уставать, пока, вообще, не хватит сил дальше жить. И от немочи жить ты умрешь. Естественно, это ждет, по идее, всех людей, как живых существ. Они все рано или поздно умрут. Но им трудно примириться с этим, потому что этому мешает сознание, которое меньше устает, чем тело. И оно тем больше хочет жить дальше, чем его больше у человека. Поэтому природа, чтобы примирить человека с его смертью, лишает его, как правило, в первую очередь, сознания.
[justify] Важно понять, действительно ли случилось с тобой то, что можно назвать мыслью. Стала ли она событием в твоей жизни? Хорошо, я подумал. Подумал ли? И как это понять? Есть ли в
