С другой стороны, чего ради я буду ставить себя под вопрос, как об этом пишут завзятые экзистенциалисты, если не нахожусь в пограничной ситуацией между жизнью и смертью или переживаю свою вину? Например, зачем мне задаваться таким вопросом без нужды из чистого интереса ума? Но почему бы не задаться. В таком случае это будет философский вопрос? Если не будет, то что с того. Мне важно разрешить проблему, а не называть ее. Или у меня проблема с именованием? Нет же.
Откуда приходят мысли? От верблюда. Это в рифму, но "не в коня (в верблюда) корм" или в слово смысл. Выходит бессмыслица. И все же. Метафизик скажет, что мысль появляется, как событие работы сознания. Если событие, то мысль порождается не самой собой или другой мыслью путем "ментального почкования", филиации, но актом наделения мыслящим субъектом того или другого сущего смыслом. Нет, такое объяснение слишком тривиально, бездумно, чтобы быть правдой или, один... термин, истиной. Здесь есть что-то еще, существенное.
Возможно ли появление мысли от избытка знания по модели (формуле): накопление (аккумуляция) знания нарушает меру, как соответствие определенного количества информации определяющему качеству знания, что может перевести знающего на уровень выше в познании, поставив его перед фактом того, что он узнал в целом то, что прежде знал частично, лишь по частям, иначе не подняться на уровень выше в познании. Переход от части к целому как связи частей знания по смыслу заставляет человека задуматься.
Или, напротив, недостаток в знании вынуждает познающего восполнить нехватку информации, как наличного массива чувственных данных, соображением в качестве первого приближения к мысли? Визуализируется ли мысль, представима ли она в качестве изображения иного мира, как уже не материального и душевного, но интеллектуального как мира идеальных форм. Если это так, то интеллект, разум является частью мира форм, а не вещественных материалов. Они воспринимаются в образе символов или понятий? Символы служат проводником в мир душ. Но они не ведут в мир духов. В нем действуют не чувства, а идеи. Идеи же проявляются в сознании человека в виде мыслей. Мир идей - это мир невидимых чувственными органами форм.
Мир мыслей - это ментал, ментальная, умная реальность. Вот мир идей - это уже не ментал, а идеал, то есть сфера, область духа. Мир же мыслей граничит с миром идей сверху. Ниже лежит астрал, астральный мир симпатий (любви) и антипатий (ненависти) или мир желаний, эмоций, высоких чувств, мир души. Еще ниже располагается мир грубых энергий жизни, мир эфира. И, наконец, еще ниже мир грубых тел, мир вещей. Здесь господствуют стихии огня (излучения, радиации), воздуха (газа), воды (жидкости) и земли (железа).
Можно жить мыслями в царстве смыслов, но можно жить и грезами в царстве высоких (позитивных) чувств, желаний или в царстве низких (отрицательных) чувств и прагматических волений.
Как же из мира мыслей переправиться в мир идей? Это трудно сделать. Но все же можно попробовать. Попытка не пытка. Это почему? В том то и дело, что пытка есть испытание невозможного. Возможно идее являться, но измыслить идею сложно, неимоверно трудно. Она трансцендентна чувству и трансцендентальна уму. Но что если в нее поверить? Что толку? Вера работает на уровне действия и ему недоступна.
Что меня гнетет при таком раскладе мыслей. Что есть безмыслие, как в присутствии совершенства есть несовершенство. Как красота может уживаться с безобразием? Они ведь несовместимы. В итоге красота обесценивается, а безобразие образуется.
Глава вторая. Одиночество Я
Я есть в мире. Это мир, в котором я есть. Другой мир неведом мне, ибо в нем нет меня. Я есть здесь теперь. И у меня нет сознания другого мира. Каким является сознание этого мира? Я сознаю, что в нем мне, как Я, нет места. Значит, я есть в мире здесь и теперь в качестве того, кого на самом деле нет. Но в таком случае есть ли этот мир помимо моего сознания? Нет, в таком виде, в каком мир есть в качестве представленного, его нигде и никогда нет помимо моего сознания. Возможно он есть помимо моего сознания уже не в представленном виде, но я доподлинно это не знаю. Возможно его нет, как и меня тоже нет. Или мир и я в нем есть так, как нет, и не есть, как есть.
Но что тогда есть "кто" в качестве Я? Есть производная переживания боли, эффект, результат страдания. Это чувство Я. Представление этого чувства дает определение, как ограничение самим собой. Уже как представление в отвлечении от конкретного переживания мы выводим понятие Я. В понятии Я и через него сам я становимся вечными и бесконечными в том смысле, что в таком виде нам просто нет места в бытии, если оно, вообще, есть в качестве условия связи вещей в мире в целом. Выражение, манифестация нашего Я в языке обостряет чувство боли. Развитие чувства Я делает боль тотальной. В результате все превращается в боль. Но через выражение и описание она находит выход в мире и рассеивается в нем.
Однако в мысли она усиливается. Нужно дай ей место в слове, чтобы освободиться от нее. Местом мысли в слове является смысл. Но таким образом или методом нельзя полностью избавиться от страдания. Когда у человека появляется сознание Я он узнает, что значит быть одним и тем же, ограниченным Я. В понятии Я он достигает предела одиночества. Его тотальность на века доводит человека до ужаса перед тем, что нет конца и края Я. Есть только Я и нет ничего другого навсегда. Что может ослабить чувство ужаса? Иллюзия того, что есть другой, которому можно сострадать, если в нем есть тоже Я, и любить, находя в нем утешение.
Но тут нельзя отделаться от проблемы другого Я, которое не позволяет разделить с ним страдание, потому что сущность Я - это одиночество, а его причина - зависимость, привязанность. К чему? К тому, чем мы болеем. Чем же мы больны? Эго, я. Наша болезнь есть эгоизм. Лекарство от него - мы, общество, коллектив. Но в коллективе нет Я, нет меня. Что же есть? Неизвестно что, ибо в нем нет сознающего себя Я.
Когда боль становится нестерпимой, человек готов отказаться от самого себя. Но ради кого? Ради того, кого уже нет. Есть только общество, как неопределенное "оно". Зато в нем нет одиночества, правда, вместе с "кто".
Осознание конечности Я благотворно. Оно помогает человеку пережить смерть. Когда придет твоя смерть тебя уже не будет, не будет боли. Но ее не будет уже тогда, когда ты забудешь себя. Об этом говорит мой прошлый опыт. Боль пришла ко мне с чувством Я. Я не помню, чтобы она была всегда. Когда-то не было моего Я, но уже был тот, кто носил мое имя и откликался на него, как мне говорили мои родители. Многие люди до самой смерти пребывают в этом бессознательном состоянии животной, то есть, социальной жизни и считают, что они есть то, что, а не кто есть. Им незнакомо чувство одиночества, что они никому не нужны. Почему не нужны? Потому что никого, включая их самих, нет. Но есть только неизвестно что. Это нечто можно назвать хаосом, «хорой» в социальном измерении.
Идеологи, которые ратуют за возвращение в это состояние первичного социального бульона всех людей, почему-то считают, что именно он может послужить началом небывалого прежде мышления. Неужели они забыли, что пробуждение сознания в акте мысли имеет своим коррелятом инстанцию Я? Очевидно же, что думает человек, который единственно кто в мире может быть Я, но никак не биомашина или тем более микросхема.
Но наши идеологи, мнящие себя философами, с упорством, достойным лучшего применения, тщатся изобрести невиданную досель так ими называемую "русскую философию", какую свет еще не видывал. Что за фанаберия такая?
Есть ли у меня возможность обратить мысли в идеи? Не думаю, что так можно сделать. Это сродни тому, как если можно было бы заправить обратно выдавленную из тюбика пасту. Почему? Потому что мысли имманентны идеям, но идеи трансцендентны мыслям конкретно и трансцендентальны абстрактно. Только в абстрактном смысле мысли контактны с идеями как мысленными пределами. В конкретной ситуации, жизненном контексте идеи играют роль уже не конституитивных ориентиров или конструктивных указателей, но скрытых смыслов, потаенных замыслов и двусмысленных намеков, Попробуй догадайся. Не тут то было!
Сама по себе идея прямо, непосредственно не доступна мыслящему. Она является ему в виде мысли, а мысль это уже не умное существо, но действие его на мыслящего. Последнему трудно отделить себя от мысли, в которой есть, с одной стороны, след от идеи (в таком виде она есть проявление идеи в сознании мыслящего таким образом, что сознание выступает проявителем идеи, как негатива), с другой стороны, со стороны мыслящего субъекта в образе человека, она выступает его реакцией, ответом на контакт идеи.
Для большинства людей ту роль, которую я отвожу мысли, играет вера. Когда ты веришь, думать, а тем более мыслить вредно и слишком затратно. Проще верить. Во что? В то, что не видно, и чего ты не знаешь. Верят именно
в то, что не знают. Если ты знаешь и чувствуешь, то вера лишняя. Поэтому когда ученые говорят, что понимают, чтобы верить, - для них понимание имеет значение знания, - то они просто хотят сказать, что не знание удостаивается веры, но, напротив, вера непосредственно следует за знанием, выводится из него в виде достоверности.
Ученый верит тому, что знает, то есть не сомневается в нем, потому что может проверить. У него есть в запасе проверочное слово. В противном случае он сомневается. Так сказать, доверяй, но проверяй.
[justify] Не то мыслитель. Он не верит из принципа, ибо во всем сомневается, даже в сомнении. Где же тут место вере? Отсутствие веры для него и есть понимание. Поэтому мыслитель понимает,
