Я быстро пробежал мимо обидчиков, чтобы не слышать горькие слова.
Выбросил в бак мусор и долго не хотел возвращаться, но надо было идти.
— Я король, король Артур, — шептал Я себе, и становилось не так страшно.
— Эй, стой! — окликнули меня сорванцы.
— Да он снова убежит, — засмеялся один мальчик. — Трус! Трус!
— Я не трус! — выкрикнул я. Я кроль!
Детвора засмеялась.
— Какой еще король?
— Король Артур!!!
Один, что был постарше, хитро улыбнулся, что-то задумав.
— И что не боишься? — спросил он.
— Нет, король Артур ничего не боится, — ответил я.
— Но тогда подойди, иди сюда, если ты король! Король Артур!
Я почувствовал, что меня сейчас горько обидят, что неспроста меня подзывают, сердце кричало, что это ловушка, но «король Артур» и я подошел.
— Если ты кроль тогда получи! Вот тебе корона! — закричал подросток, выхватил из детских слабых рук помойное ведро и надел его мне на голову.
И весь двор утонул в детском смехе.
Так было обидно и больно, что я зарыдал так и, продолжая оставаться с ведром на голове.
И еще с большим всесильем и смехом детвора наградила меня отчаяньям и горем.
Я сбросил ведро на землю, и со всех ног побежал обратно домой.
Заплаканный весь в слезах Я вбежал в квартиру. Быстро прошел прихожую и спрятался я в комнате.
— А где ведро? — спросила Лариса. Сынок ты, что потеря ведро?! Ты что не отвечаешь?
Я выбежал из комнаты.
— Я хочу меч! Я хочу меч, меч!!! — отвечал я.
Я вырос и мог постоять за себя, но тот меч, о котором я грезил в детстве положила в мои руки судьба, когда мою мать за то, что она однажды устроила переполох в местной церкви, а именно пробралась без разрешения на колокольню и стала звонить в колокола, была сначала отдана в руки полиции, а ими в свою очередь была спроважена в психиатрическую больницу. Со стороны матери это было просто религиозное исступления. Ей так представилось, ей хотелось всегда подняться на колокольню, чтобы ударить в колокол. Но она не имела права, и по законам и выдувным правилам она произвела святотатство. За считаные дни, проведенные в больнице, она превратилась в инвалида и моя жизнь обрела новый смысл. В прошлой жизни я был никем, простым обывателям, теперь я имел права на мятеж. Последние часы на свободе потом кажутся самыми яркими и запоминающимися.
Я помню оделся и пошел на Дон. Мне хотелось еще раза искупаться, словно на прощание и так когда я хотел сил, чтобы Дон батюшка благословил меня своего непокорного сына. На душе было покойно. От воды шёл пар. Я вошел по пояс в оду и нырнул. На сердце лёгкость и ни одной дурной мысли, что все так и надо. Дома под кроватью лежала бомба и через считанные часы я взорву бомбу на службе в церкви.
Я ехал в электричке. В пакете лежал термос с взрывчаткой. Рядом со мной сидели пассажиры и не знали ни кто я, ни что у меня собой оружие. Они были словно сонные мухи, насекомые, а не сильные люди с горячими сердцами. Чем были заняты их мысли, к чему были обращены их помыслы? Один этот толстый и лысый думал, что будет, есть на обед и на ужин. Он так и умрет с куском булки во рту, подавится, но не оглянется по сторонам, и не поймет, что рассвет приходит не за тем, чтобы завтракать. А другой, вот этот худой и забитый очкарик, о чем он думает по дороге на работу, разве ни о том, чтобы стало бы хорошо, если начальство подняло бы ему на несколько тысяч зарплату. Он всю жизнь станет пресмыкаться и выпрашивать эту подачку, но никогда не поймет, что он имеет права, сказать и потребовать лучшею жизнь. Он так и умрет с долгами, и кредиторы придут и после его смерти станут требовать с нищих родственников погасить кредит. А вот это девчонка пятнадцати лет. О чем мечтает она, разве стать личностью в жизни. Да конечно! Она только и грезит, чтобы иметь дорогой телефон и выходить по сто раз на день в социальную сеть и размещать глупые посты и фоточки. Пройдет двадцать лет и однажды поняв, что жизнь сложилась из кривляний и глупого позирования, она горько заплачет, но будет уже поздно.
Нужно им этим забитым и темным обывателям мой поступок? Разожжёт ли мой огонь сердца их души, заставит оглянуться по сторонам? Не буду и не стану я словно Дон Кихот бросившийся сражаться с ветреной мельницей? Но кто — то же должен будет дрогнуть, пусть хоть один очнется и тогда выйдет и станет все не напрасно. Не погребут обломки цинизма порывы души, и воссияет надежда и придет спасения души, пусть хоть одному повезет.
Церковь была на улице названой в честь дважды героя Советского Союза, легендарного летчика истребителя Гулаева. Мой герой земляк крушил врагов в великую отечественную войну и в детстве для меня и многих мальчишек нашей улице был героям для подражания. Ведь в сокровенных мальчишеских мечтах каждый тайно хотел, чтобы вот так как Гулаев отправиться на войну, чтобы сражаться и тоже стать героем. И помню мы часто в детстве пуская из бумаги самолетики, представляли себе, что это парит летчик Гулаев, и чем самолетик пролетал дальше тем радость и гордость была сильней. И я сейчас не шел во все, а словно летел бить врагов посягнувших на самое дорогое в жизни каждого человека.
Не сомневаясь, я вошел на церковный двор. Еще несколько шагов и я буду внутри и обрушу, то, что две тысячи лет затемняет людям умы.
Я поднял голову на колокольню и представил, как мать звонила в колокола, а они жалкие кричали ей проклятья и не понимали, что в первую очередь проклинают сами себя.
Я быстро прошел в храм и достал термос с взрывчаткой и поставил на пол и не смог удержаться, чтобы не подмигнуть Христу, распятому на кресте.
Открутил крышку, зажег фитиль и пошел на выход.
Раздался страшный взрыв. Люди с криком по падали на пол. Но я не почувствовал ни жара ни огня, который должен был испилить образы святых и сжечь церковь дотла. Бомба не сработала как того следовала. Этого я не предвидел, но не смутился и поспешил на выход. Передо мной захлопнули двери. Но я не дрогнул и не остался в ловушке, а с размаху и силой ударил по церковным дверям ногой, дверь открылась, я сбежал по ступеням и бросился в переулок.
За мной бросились в погоню. Я готов был еще оказывать сопротивление, у меня было оружие, на железном дорожном вокзале, ждала машина, но вдруг мне показалось это бессмысленным. Скрываться, прятаться, в чем тогда был смысл моего акта. Я бежал, оглядывался и видел людей, тех самых людей которые приговорили мою мать, я мог убить одного из них, может быть даже многих, но тогда это именно и станет убийством. Я не был убийце в привычном понимание вещей, мой поступок был в первую очередь вызовом, маршем и протестом против системы, если хотите вот этого самого принудительного лечения, которое заключается в принудительном регулирование государством вашей жизни. И в голове родился новый марш и я решил сдаться, чтобы узнать, увидеть все эти лица, судей и палачей, которые завтра начнут меня клеймить и судить и решать мою участь. Я остановился и просто пошел навстречу полицейским, которые были подняты по тревоги и со всех сторон и улиц прикрыли мне дорогу к отступлению и в тоже время давали шанс на новую жизнь.
Глава четвертая
Только через два месяца меня повезли на первое судебное заседание по моему делу, продержав все время в одиночке.
Судебные слушанья были закрытые без камер и прессы. Мне вменили 213 статью уголовного кодекса хулиганство. В завершительном слове при вынесение приговора судья огласил, принять меры медицинского характера.
Мать была убитая горем в черном траурном платке.
Я сразу понял и догадался.
Не дожидаясь моего вопроса, мать кинулась ко мне и проговорила:
— Бабушка умерла!
И я уже не слушал ни прокурора, ни судью.
Дождавшись пока меня уведут, чтобы не смотреть на несчастную мать, я расплакался в камере для подследственных ожидающих судебное заседание.
Полицейский открыл камеру и поставил передо мной две увесистых сумки с продуктами и сигаретами. На суде была практика и возможность передать родственникам передачу. Я ронял на продукты горькие слезы, благодарил мать и знал, что в тюрьме я почти все раздам, чтобы помянуть бабушку.
Чтобы собрать и купить мне продукты, мать сдала свой дом и сейчас жила в бабушкиной квартире.
Она смиренно все переносила, не перестала ходить в церковь, в которой ее пускали только иза страха.
[justify]Лариса Алексеевна вышла из зала суда, пошла на остановку, села в автобус
