В передаче я нахожу книги. Мать знает, что я не могу без них жить и приносит. Я иду в палату к Михаилу и приношу ему Толстого Анну Каренину.
— Хорошая, книга! — сказал Михаил. — Я с удовольствием перечитаю.
— Михаил от чего тебя записали в сумасшедшие?
— Я сам себя записал!
— Это как?
— Хорошо окончил школу. У меня было пять по русскому языку. Поступил в институт, но ушёл с третьего курса и пустился грабить!
— Почему?
— Русская жизнь! Россия! Став специалистом филологам, мне светила бы копеечная зарплата. А так подкараулил за углом какую — ни будь фифу с золотой цепочкой на шеи и дорогим мобильным телефоном. Врезал ей как следует и годовая зарплата в кармане. Как ты думаешь, могло общество признать в моих действиях логику? Нет! Это значит, признать, что общество в России разделено на классы, где главенствующий класс богачи, а низший рабы — нищие.
Миша приземистый приятный на вид молодой человек.
— Дай почитать, — говорит сосед по койки Михаила, Максим, по прозвищу Изезя.
— Ты же не умеешь! — удивляться Михаил.
— Читать не умею, но хочу посмотреть, — отвечает Максим.
Максим весь из себя как какой-нибудь деревенский дурачок. Худой и нескладный. С лишенной разума, но очень живой физиономией, на которой то и дело застывают разные гримасы. Глаза смеются, выражение на лице глупое.
Максим насильник! Но кого и как он изнасиловал?
— Максим! — говорит Михаил. — Бабу хочешь?
Максим, кривляется, улыбается и словно облизывается, отвечает:
— Хочу!
— Хорошо, было?
— Хорошо!
— А как?
— Я её заломил и…
— А она?
— Не знаю! Она меня любила!
— Любила, это как?
— Приглашала! Когда я пенсию, получал! Я ей окна вставил, холодильник купил!
— А она?
— Не соглашалась!
— Сколько ей было лет?
— Сорок восемь!
— А тебе сколько?
— Семнадцать!
— Россия Артур! Нищие духом! — говорит Михаил и дает Максиму книжку.
Максим с увлечением принимает книгу и начинает листать, но не находит картинок и начинает грустить.
— А про, что?
— Про любовь!
— Любовь?
— Да, прямо как про тебя, только наоборот, женщина все отдавала всю себя, а её не принимали, и она покончила с собой.
— Как?
— Бросилась под поезд!
Вдруг жуткие слова и учесть главного героя, ужасает дурачка, в нем словно просыпается сознание. Он долго молчит, на лице его застыла маска из душевной боли, но собирается духом и говорит:
— Страшно!
Глава седьмая
«Страшно.» Эти слова, даже не слово, а мысль, которая вдруг как молния озарили больного неразвитого, изуродованного жизнью молоденького паренька, по сути, так и оставшегося ребенком подростком, не давали мне покоя, и я не мог заснуть ночью. Может Быть Толстой написал свой знаменитый роман, не для миллионов, которые прочли и забыли, а именно для этого несчастного мальчика, который некогда и не прочтет роман, но смысл, ясность, что героиню романа, любившую предал весь мир, может как и его, Толстой вдруг безоговорочно поставил приговор всей системе психиатрии с её палатами, решётками и халатами, в котором эверестом есть смысл, что психиатрия беспомощна и бесполезна, потому что пытается вылечить в отдельном взятом человеке, то что есть и живет и заражено все без исключения общество целиком. Как можно лечить и вылечить преступника признанного помешавшимся, если первопричина, его человека, изуродовала само это общество, его цинизм, равнодушие и просто безжалостность. Общество лечить никто не желает, только потому леченее надо начинать с самого себя, а это значит каждый должен признаться, что в том, что нас окружает и как мы живем повинен каждый из нас. Все это понимают и в особенности монстры в человеческом обличии. Монстры, возможно, понимают это больше других именно, потому что они преступили тот порог в жизни за котором нет и не может быть возврата обратно, не говоря уже о избавлении от недуга и выздоровлении.
Ночь самое страшное время, для того кто не может заснуть от того, что знает, кто и что такое монстр. Это нельзя узнать просто, как если бы вам сказали это плохо, а это хорошо, есть на свете такие вещи, которые за гранью привычного человеческого познания о добре и зле. Новочеркасская тюрьма, это место, где были скрыты и похоронены самые отъявленные проявления зла, да даже не зла, зло тоже имеет меру, а какого-то немыслимого проявления на которое только возможен человек.
Ведь если вы родились в сказочной семье благородных королей, в краю бесстрашных рыцарей романтиков, вам действительно улыбнулось счастье. Я родился на Дону, где был схвачен Чикатило. Андрея Чикатило- страшный человек. Нет не человек, а скорее существо. Только существо, в котором заключена страшная суть вещей и природы может обрести человечество на ужас и породить последователей. Сколько пришло после Чикатило и сколько может прийти и каждый говорит:
— Я превзошёл Чикатило!
— Нет, я! — выкрикнет из зала суда, растерзавший ребенка.
— Нет, закройте рты и слушайте, это я. Я! Я наследник Чикатило! Я! Я резал, кромсал! Вы ничто и никто! Вы убивали раде славы, и только! А я, задушил младенца раде наслаждения. Раде того, чтобы сравняться с Богом! Да, теперь, я Бог!
Камера. Наверху квадратное оконце. Неба не видно. До оконца не достать. А в этой камере, в которой провел последние дни перед расстрелом Андрей Чикатило и не нужен не свет не небо, не солнце. Только тусклый электрический свет больно режет глаза, и становиться больно голове.
Я в камере Чикатило для того, чтобы сошел с ума.
— Закройте к Чикатило, — сказали в тюрьме Новочеркасска.
— Занимайся гимнастикой! — сказал мене корпусной и закрыл стальную дверь.
Я не понял. Я вообще не понимал, что эта за камера.
Я сел на нижний ярус двух яростных тюремных нар. Лег. Повернулся к стенке.
Пригляделся. Какая то надпись. Карандашом четко написано почерком человека образованного. В России в тюрьмах и поныне некоторые камеры расписаны все ровно, что Храм Христа спасителя. Только за место Святых Образов, святые для людей слова, что жизнь — ворам, смерть — мусорам.
Но вглядевшись в надпись, я понимаю, что ничего и никогда подобного не видел прежде на стенах тюремных камер.
«Я передаю привет всем, кто меня знает!»
АНДРЕЙ ЧИКАТИЛО
И я вспоминаю… Меня, охватывает ужас! Весь мир это слышал из уст детоубийцы. Это видео и поныне есть везде и всюду в интернете…
Я вскакиваю с тюремных нар, словно обожгли кипятком. Я задыхаюсь именно, что от ужаса. Камера. Полумрак. И словно детоубийца оживает и начинает с вами говорить:
[justify]— Резал, кромсал! Не понимал уже. Врачам в Москве Институте Сербского говорил, но они ничего не ответили, только записывали, записывали! Мемуары про меня написали! Не знаю, я думаю, что я просто так снимал
