Приключения энэлотика Гумпо

serif]Шли дальше молча.
Коричневых жил уже не было, а стены ущелья всё более раздвигались и делались всё более пологими.
Ваня несколько раз останавливался, слушал себя, закрыв глаза и, наконец, сказал:
-- Пора вылазить. Или вылезать?


У них получилось. Вылезли, можно сказать, на коленях, чумазые, грязные – пыль осела на потные лица. От этого подъёма стало нестерпимо жарко и печально. К тому же, Гога с головы до ног был весь в песке из той внезапной ямы и этот песок не отпал.
Солнце было поднакрен. Ущелье тоскливым пустым руслом уходило далеко в коричнево-жёлтое марево. Вокруг холмились небольшие горы и голые их скалы.
Ложбинкой направились на северо-запад.
Очень хотелось умыться, но воду жалели.
От едкого пота и грязи возникал психоз и паника.


– А, вдруг, воды совсем не попадётся? Насколько хватит этих сухарей и бич-пакетов? И что дальше? – озвучил общее томленье Гога.
-- Надо найти какое-то пристанище, умыться, привести себя в порядок... – предположила план Калинка.
Но Ваня ничего не мог ответить.
Про поселения, про воду и про то, что пройдено уже не пять, а много больше километров он ничего не знал. И, более того, он чувствовал тревогу – не представлял себе, куда идти!
--Да, – говорил он, соглашаясь, но плана у него не было. Он только заявил:
-- Читая историю, мы видим, что Суворов, Жуков, Менделеев и другие делали то, что «сейчас» требует от них жизнь. Значит так и надо поступать!
-- Ты позабыл, Суворов, они заранее готовились к лишениям всю жизнь! Я, конечно, понимаю, что всё высшее и лучшее не в прошлом и не в будущем, а здесь и сейчас, но что-то надо предпринять! – заметил Гога, озираясь.


И было всем уже совсем невмоготу и от жары и от усталости и грязи. Они шли молча, и досадное молчание становилось всё более и более нервозным, и пить хотелось всё сильней.






ЗАПАДНЯ


– Ого! Смотри – осёл! – они увидели его одновременно.
Осёл стоял среди камней возле скалы и наблюдал за ними равнодушно.
Но Гога жизнерадостно заметил:
-- Сам ты осёл! Это ишак!
-- С чего ты взял? – спросила девушка.
-- Ослы они и дикие – ослы! А этот под попоной! Вон, видишь коврик на спине? Значит ишак! Я диких ишаков ни разу не встречал!
-- Да, ты и домашних, наверное, видел только в зоопарке, да, и то в детстве! – отставила его Калинка.


Из-за скалы, оправляя себя, вышел местный араб в полотенце, закольцованном на голове и балахончике из белой простыни на теле. Седая борода торчала редкими, как заросли в пустыне, волосками.
Поздоровались с поклоном.
Ваня стал пытаться говорить на незнакомом диалекте – он понимал, но сразу же озвучить затруднялся. Однако постепенно что-то получалось.
-- Спроси его, где есть шамовня – умыться, пошамать, а то и побриться. А то я щетиной оброс, как арабский скакун и, как ты,- подгонял его Гога, - А, может быть, он ишака нам продаст?


Ваня спросил, не нуждается ли в чём-то путник, где они находятся и где им можно отдохнуть.


Путника звали Ирис. Он сказал, что ближайшее место ночлега не близко. Это место – «Колодец Илих». Он идёт туда и будет там лишь к ночи. А город очень далеко. Если хотят, можно вместе к колодцу идти. Сейчас они находятся в Алжире, почти на границе с Тунисом.


В тени скалы уселись, угостились сухарями, финиками, хлебом, выпили воды.
Решили пойти вместе с ним.
Калинку посадили на осла, а сумки свесили ему через попонку и пошли.


Отправились почти обратно по едва, но, всё-таки, приметной, если можно так назвать, тропе.
В пути араб предупредил, что надо опасаться встречи с племенем диких берберов, которое кочует и приносит человеческие жертвы. Но больше всего надо бояться ночных змей. Это он сказал, глядя на сандалии и ножки Калинки.
Единственное, что не пересказал своим друзьям Ваня, и от чего у него самого застучало в висках и ужасно запрыгало сердце – это то, как встречный сказал «твоя девушка». Он просто сделался лёгок и весел. Калинка даже дважды посмотрела на него, но, видимо, не поняла в чём дело.


Они прошли совсем недалеко и, когда Ирис стал рассказывать о себе, несколько пуль с грохотом выстрелов ударились о ближний камень.
Ишак так дёрнул и помчался, что Калинка свалилась на землю, а Ваня и Гога мгновенно набросились на неё и прижали своими телами.
Араб ничего другого не придумал, как стремглав помчаться за ослом и кричать, что-то вроде «ахлай-вхлай-махлай!» Они с ослом так бойко припустили, что вслед за ними заструилась змейка пыли.
Откуда-то из-за скалы послышалась ответная стрельба и громкий крик. И выстрелы загромыхали с двух сторон.
Стрельба усилилась, Калинка запищала.


-- Рыдать нет времени! Ползём обратно! – крикнул Гога, - Зады не поднимать!

Втроём, шурша песком, камнями, тяжело дыша, они ползли, как землеройные машины.
Едва докопошились до скалы, где были, как им показалось, невидны, вскочили на ноги и бросились бежать, не различая севера и юга – как можно дальше от стрельбы.
Бежали долго и без устали, до свиста в лёгких…
Наконец, в тени скалы упали.
Перестрелка продолжалась, но довольно далеко. Немного погодя утихла.


-- Это что? Ближний восток?
-- А что, стреляют только там?


Пока не отдышались, всё лежали.
Потом ещё лежали.
Калинка села.
-- Охота сделать что-то гадкое! Тебе охота? – набычив голову, и как-то странно, спросила она у Гоги.
-- Всегда! – ответил тот, - Но только я устал, как космонавт, который кушал курочку через стекло скафандра!


Напряжённо молчали…
Но Гога постепенно раскалился и дошёл до точки:
-- Путешествие сквозь клизму времени продолжается! – забормотал он сквозь зубы, - Пойди туда, не знаю, куда! Найди то, не знаю что! Игра стоит свеч! Геморройных! А, главное, еды тут вдоволь – вон, сколько сахарного песка! Запить только нечем!
-- Гога! – повысила голос Калинка.
-- Что Гога? Люди, которые раз познав идею, всю свою жизнь только следуют ей, похожи на студентов, бросивших учиться! Так, Суворов? Или кто ты? Жуков? Менделеев?
-- Ты прекратишь? – Калинка и в гневе была хороша – энергия её лучилась, глаза горели, ноздри трепетали – черты, как будто, стали ярче. Совсем не из-за пыли, которая уже подсохла в струйках пота.
-- Простите меня, – сказал тихо Ваня.
-- Да, ладно. Это профилактика, – бурчал уже спокойней Гога, - Ты сам-то тоже не сердись.
Он хотел подсесть ближе к Калинке, но та отпрянула ещё в волнах эмоций.
И все сидели рядом, только порознь.


А, между тем, распухшее от беготни, дневных забот и напряжения, светило вспыжилось, потом поджалось, словно боясь коснуться острых выступов, нагретых им за день камней, раскиданных по горизонту, и покраснело от натуги. Коричневые скалы и, как пыль, отборный, нанесённый бурями, песок приобрели оттенок медно-красный, и тем светлей от этого бледнела синева с мазками нежно-розовых пернатых облаков, легко задутых ветром в сказочную высь.
Какая-то скала виднелась из-за камня и давала блик – казалось, что она была отполирована с боков, и Солнышко за этот гладкий край цеплялось.
И, как ни болела у Вани душа за причинённые товарищам страдания, он бессознательно внимал очарованию природы и бесконечно удивлялся, почему так красотою невозможно насладиться. И невозможная загадка состояла в том, как это может быть одновременно вместе: боль и радость и тоска и счастье и хорошо и хуже некуда?
И радость была грустью, и было очень жаль всего...
Это и было так непостижимо.
Наверное, жалость – это одно из свойств прекрасного?
И, вдруг, он понял, что всё, что он видит, удивительно сильно походит на его родину! И тут же вдруг ему стало страшно от мысли, что он мог никогда не встретиться с Калинкой и не быть с ней рядом! И, не смотря на беды, в которые они попали, он, кажется, был счастлив!


-- Странно и страшно, - сказала Калинка, как будь-то, уловив настроение Вани, - как мы ничтожны перед величием мироздания! Я чувствую себя какой-то пылью! Стоит мне отойти всего на сто шагов, и я для вас буду меньше мизинца!
-- Но-но! – сказал Гога, - Не вздумай!
-- Что я в сравнении с Землёй, когда меня за километр уже не видно!? А, если рядом с Солнцем или в сравнении с галактикой? Я – ноль! Что я и бесконечность? О, Господи, какая пыль!
-- Я сейчас вспомнил отца. И он передо мной такого роста, как и я, – ответил Ваня, - А, между тем, отец сейчас так далеко, что ни увидеть, ни представить расстояние такое невозможно! А это означает, что он больше самой величайшей бесконечности! Но это означает, что больше самой величайшей бесконечности и я - такое свойство духа и души! Кто соответствует -- подобен Богу! Ты непременно думай так: во всей этой великой бесконечности ты самая большая! Только так можно быть человеком!
-- Тебе случайно пуля не попала