здесь не прилагались поистине титанические усилия.
Дольше всех я заставал девицу, которая, вообще говоря, не воевала за чистоту. Она оказалась противницей всякой чистоты, чем несколько озадачивала Славика (я наблюдал несвойственную ему раздражительность), который был воспитан все же в более строгих правилах. У девицы были голубые глаза, прическа разъяренной Горгоны и привычка носить сандалии, которые приобретались в детских магазинах.
Но все достоинства Славика с лихвой покрывались одним – его способностью работать и той отрешенностью, с которой он это умел делать.
Он встретил меня как обычно – немного стесняясь своего заикания. Сунул мне руку, выпачканную в краске, усадил на знаменитую раскладушку, которая, по-моему, уже явно дышала на ладан, и выложил свою последнюю драгоценность – кусок штукатурки в синих разводах, похожую на то, что обычно показывают по телевизору и вещают, что находка относится не то к 1 веку до н.э., не то к 1 веку н.э.
– Из Пантикапея! – сказал он и улыбнулся – лучистее не бывает.
– Да ну? – не поверил я.
По мне, это еще не повод, чтобы тащить что-то от самого синего моря и выставлять напоказ в собственной квартире, а потом изводить гостя нудными объяснениями.
– Я-яя так таам был...
– Тогда верю, – сказал я, и он успокоился.
Мы открыли пиво, которое я принес. Славик отпил из горлышка, вытер пальцы о майку, которая, судя по виду, заменяла ему тряпку для кисточек, и философски изрек:
– Х-хорошо... – Отпил еще, сделал паузу, как поизносившийся трагик, и вдруг произнес: – Купи картину! Не-не-до-дорого возьму.
Помню, я едва не поперхнулся и сразу заподозрил подвох. В его словах было больше прямодушия и бескорыстия, чем чисто делового содержания. К тому же Славик никогда не продавал мне картин. Мог подарить, но продать – никогда. Таково было негласное правило дружбы.
– Тебе нужны деньги? – спросил я все еще под впечатлением услышанного и страстно желая вытянуть из него запекшуюся занозу под названием недомолвка.
– Д-да... – ответил он, – кругленькая сумма не помешала бы.
– И какова ее округлость? – поинтересовался я.
Он назвал.
– Ого! – присвистнул я. – Сумма была солидной, даже на слух. – У тебя запросы...
– Если бы... Если бы только у меня... – Он улыбнулся, как умел улыбаться только он, словно все сказанное не имеет никакого отношения к нашей дружбе и вообще – никакого значения, потому что мы друзья, потому что когда-то таскали за спинами ранцы с учебниками, а в руках – мешки со сменной обувью, потому что нам обоим не повезло или почти не повезло, что, по сути дела, было одним и тем же; и вот он так улыбается, чтобы быть самим собой и должен быть самим собой – и от этого у него белела косточка на горбинке носа и глаза вспыхивали и пожирали себя внутренним светом, но то место, куда положено было вливать пиво, работало исправно, и борода задиралась по-прежнему воинственно, а чутье на дармовую выпивку было просто-таки чудовищно тонким. И пока он удалялся за новой порцией – на кухне мягко чмокнула дверца холодильника, я не обнаружил в комнате ничего нового, кроме того, что чьи-то сострадательные руки сняли с окон шторы (сострадание явно было вызвано количеством пыли и ветхостью ткани), и оно смотрело в мир так же, как и Славик – неисправимо наивно и искренно.
– Таковы правила игры, брат, – произнес он без запинки, появившись в дверях и метнув в руки мне литой золотистый снаряд, который, пока его тащили по коридору, от жары успел истечь прохладным потом. Было что-то новенькое в его рассуждениях, и я удивился. Славик и рационализм – несовместимо.
К тому времени я уже всесторонне прикинул свой бюджет. Года на три мне вполне хватало. Если жить, разумеется, салатами и кашами. Если же я захочу что-нибудь существеннее, то, безусловно, мог раскошелиться на отличную вырезку на рынке. К тому же втайне я подумывал, что мой трехгодичный пост окажется все же продуктивным в литературном плане (при моей усидчивости) и в конце концов постепенно разрешит финансовые затруднения (о, святая наивность!), которые неизбежно ожидали на этом пути.
Естественно, все это прокрутилось в голове у меня еще раз.
Я был уверен, что названной суммы у Славика никогда не будет, разве что получит наследство от несуществующих родственников из Америки.
Доходы его слагались из зарплаты, которую он получал в художественном павильоне, рисуя плакаты (я сам как-то помогал ему поднимать такой плакат в пролетах между этажами, на плакате был изображен мудрый муж, а внизу, под монументально-твердым подбородком, – самый свежий лозунг из числа тех, что вещают нравоучительно с вокзалов и красных транспарантов и более похожи на принудительное лечение от алкоголизма, чем на политическую сентенциозность), редких заказов, которые ему удавалось получить нелегально, рискуя потерять основной приработок, и из того, что он выручил за лет пять назад проданные с выставки четыре картины. Картины продавались через художественный фонд и ушли за границу. Пока была жива мать, в квартире существовала кое-какая мебель, но после Славик все обратил в материалы для своих занятий.
– Т-ты сс-читаешь, я еще на плаву? – потребовал он подтверждения.
– Я ничего не считаю. Я вижу, что ты что-то задумал и морочишь мне голову, – ответил я.
– Да! – важно произнес он, как параноическая личность.
Я молчал.
Потом он прикончил содержимое бутылки и посмотрел на меня.
– Мне предложили работу... – сказал он почти уже не заикаясь, только кадык дергался от волнения.
Когда это наблюдаешь лет пятнадцать подряд и воспринимаешь как естественное различие между ним и собой, это не вызывает сострадания, потому что самый странный человек, которого сторонятся в транспорте, оттого что костюм его в силу жизненных обстоятельств засален и древен, как кайнозойский мастодонт, а взгляд между тем абсолютно девственен, не так жалок, как кажется на первый взгляд, по той причине, что он находится в собственной клетке, из которой выбраться почти невозможно, и эта клетка держит душу лучше всяких запоров.
Ну вот и все, подумал я, амба, даже марша не понадобится.
– Хорошую работу... – повторил Славик, – с возможностью работать и выставляться...
Мы помолчали, и было слышно, как внизу гудят машины. Но ничего не пробило и не дрогнуло – ни в нем, ни во мне.
– «Там»? – спросил я.
– «Т-таам», – подтвердил он.
С этого и следовало начинать, подумал я.
С этого и следовало начинать, подумал я.
Когда у вас такое происходит в жизни, вы даже не сразу понимаете и осознаете, что это. Вы только чувствуете легкое покалывание или онемение, как в замороженной руке, – рану зашивают, и вы ощущаете, как игла с потрескиванием входит в кожу, под которой до этого вы с любопытством рассматривали обнаженные черные сосуды и сочившуюся алую кровь, и вам дурно, и к горлу подкатывает комок, и голова идет кругом, а минут через тридцать, когда действие анестезии ослабнет, вы начинаете холить и укачивать собственную руку, как малое дитя. Так и я почувствовал, что когда-то мне придется холить свою душу, когда над нею проделают подобную операцию, – было отчего.
– Т-ты пойми, я-я ни разу нормально не выставлялся и перспективы – никакой!.. Я как каторжник работаю по двадцать часов – ни просвета, ни отдушины! Одни подачки и обещания!
– Зачем мне это объяснять, – спросил я сварливо, – будто я ничего не знаю, зачем? Что я, в сговоре со всеми?
Мне даже захотелось в чем-то защититься, словно я был виноват, словно все в этом мире зависело только от нас.
– Я не хочу, чтобы меня признали посмертно. Я-я х-хочу з-знать, что я кому-то нужен! – твердил он не слушая меня. – Я должен знать, что нужен, п-понимаешь, н-нужен! – В глазах его стояла тоска человека, у которого хоронят жену, и он присутствует и одновременно не присутствует, и по крышке уже стучат мерзлые комья, и пора уходить и заново начинать жизнь, в которой все будет напоминать о прошлом.
– И там все твердо? – спросил я.
– Т-тверже не бывает, – ответил Славик. – Прислали предложение заключить контракт на три года. Но стоило мне заикнуться, что вывожу картины, как сюда явилась толпа оценщиков... Ха! – он хлопнул себя по коленям. – До этого хотя бы одна скотина поинтересовалась, ч-чем ты занимаешься, тов-варищ, как тебе живется, товарищ, что ты ешь и можешь ли позволить себе жениться, товарищ, и содержать семью на свои крохи, товарищ. А теперь их оценили так, что если продать, хватит на полжизни.
Конечно, он немного перегнул, но лет на двадцать безбедного существования хватило бы точно.
– Я куплю у тебя одну картину... – сказал я.
– Какую? – спросил он, и огонек интереса блеснул в его глазах.
– Ту, что ты привез с Урала – рыба, и избушка, и озеро с сетью на берегу.
Он был явно разочарован. Но это была одна из немногих его вещей, которую я понимал и чувствовал. Честно говоря, я не очень разбирался в авангардизме – в том, чем занимался Славик, но рыба и чайка над синей волной мне были по душе.
В общем, я немного его огорчил.
– Мне она самому нравится, – сказал Славик, – но ладно... так и быть... – Он ушел в комнату-склад, покопался и вынес на свет картину. – Н-на, держи... твоя!
– Мне тоже нравится, – сказал я. – В ней чувствуется покой, основательность поморов и независимость в отношении к этому миру, даже чайка – не Джонатан Ливингстон?
– Да-да? – Славик дышал в затылок. – М-может б-быть... О-очен-нь... д-даже...
– Я куплю ее за ту цену, какую назначу сам... – сказал я. – Очень хорошая картина... и очень хорошая цена.
Дыхание за спиной прервалось.
– С чего это вдруг? – удивился Славик и замолчал (я любовался под различными ракурсами).
Если бы я не знал его, то можно было подумать, что дело решено, но затем он выдал:
– Я передумал! Дай сюда!
– Ну вот еще, я уже купил.
– Дай картину. – Он попытался ухватить ее.
– Ну-ну... – Я вытянул руку.
– Д-дай мою к-картину! – Он опять предпринял попытку и перевалился на раскладушку.
– Продано, продано, продано! – произнес я торжественно. – И не прикасайся к чужой собственности! Где ты воспитывался?!
– Ах ты!.. – задохнулся он, уткнувшись в одеяло.
Я поддержал его в этом состоянии, придавив сверху, и он барахтался в расползающейся раскладушке, пока пружины не разогнулись и он не очутился на полу.
– Дай картину! – Я видел, как бешено горят его глаза.
– Но-но-но...
– Дай мою картину! – по складам произнес он, не делая попыток выбраться из обломков своего ложа.
– Черт с тобой, старик, – сказал я. – Но в конце концов, я бы мог просто пострадать за отечество...
Я поставил ее на стул между банкой с высохшей килькой и стаканом, в котором на дне под коричнево-фиолетовой пленкой плавали разбухшие чаинки.
Он угнездился там, свесив ноги через погнутые трубки.
– Хочешь пива? – искушал я его.
Пива он хотел – было видно по глазам.
– Пошел к черту!
– Хорошая картина, жаль, что кто-то другой будет ею любоваться... – вкрадчиво вещал я.
– ... черту! – Бутылка едва не полетела мне в лицо.
– В конце концов, кто поможет тебе, как не друг детства... даже если он и сукин сын, но он твой друг...
Реакция была сдержанной, но вполне возможно, что в этот момент делался глоток.
– ... черту друзей! – отозвалось после бульканья из рыжей бороды.
– Тебя что, заело? – поинтересовался я.
– ... черту заело...
– В твоем положении гордость –
