излишняя роскошь, – сказал я зло, ибо его тупость начала действовать мне на нервы.
– ... иди ты! – выдал он еще раз.
– Сделаем так, – сказал я терпеливо. – Я куплю у тебя эту картину как бы под залог, под большую сумму, но с условием, что ты его вернешь этак лет через десяток. Идет?
– К-как-как? – переспросил он и перестал упражняться с бутылкой.
– Ты что, глухой?
Я повторил.
Он усваивал с медлительностью жирафа.
– К тому времени она будет стоить целое состояние, – предсказывал я как пророк.
– Черт! – сказал он.
– Понял или нет? – спросил я.
– Осталось совсем мало времени... – сказал Славик.
– Что? – переспросил я.
– А... черт, – он поднялся и поставил бутылку рядом с картиной, – вечно ты что-нибудь придумаешь...
С той поры картина эта висела у меня над рабочим столом под портретом одной женщины.
Она и сейчас висит в пыльной мрачной комнате за задернутыми выгоревшими шторами.
В комнате ничего не меняется, и когда в очередной приезд я смахиваю пыль со стола, я гляжу вначале на портрет, а потом – на картину – все кажется, что в конце концов мне удастся постичь ее смысл.
А может, и нет никакого смысла, как нет его в природе, из которой вырезали очень удачный кадр.
Славик уехал не сразу. Еще несколько раз я приходил к нему. Ковер уже был скатан и убран под стену. Мы увязывали картины и паковали ящики. Материала не хватало. Славик нервничал. И такие затянувшиеся проводы действовали на нас хуже всего.
Чаще дело кончалось маленькими недомолвками. Потом я пил пиво, если оно было в холодильнике, говорил: «Пока» и уходил в жару или дождь, потому что в то лето и то и другое чередовалось с завидным постоянством, словно там, на небесах, запил главный смотритель и за погодой приглядывал нерадивый ученик.
И вот как-то, когда мы страдали от послеполуденной жары и единственным прохладным предметом в квартире являлась чугунная батарея отопления под окном, а в холодильнике ничего не обнаружилось, кроме банки с консервированным супом, и я ждал, что вот-вот набегут тучки, польет дождик и можно будет отправляться домой, Славик заявил:
– А-а т-ты знаешь, кого я встретил недавно? – и со скромностью отшельника потупился на собственный пуп, потому что оба мы были раздеты до плавок, что, в общем-то, мало помогало, а Славкины мощи как раз наводили на мысль о святости.
– Нет, не знаю, – ответил я, хотя, когда вам так говорят, вы уже точно знаете, что будет произнесено в конце фразы.
– Она интересовалась, как ты...
– Да? – постарался не удивиться я. – Интересно...
Впрочем, это было не очень интересно, а даже немного скучно, потому что Галчонок все ж таки запрыгнул ко мне в постель и регулярно устраивал там дикую пляску.
– К-кажется, она лет пять не замужем...
– А? Не слышу? Что-то я туг на ухо.
– Лет п-пять...
– Где у тебя полотенце?
– ... не замужем... – Он старался, он очень старался.
– А?
– Иди ты...
– Хорошо, пошел...
Я принял душ, дождался тучек, пожелал спокойной ночи и отправился домой. Меня ждала работа.
Я бы мог позвонить. Просто так, ради интереса. Всегда интересно, что происходит через столько лет. Но, во-первых, не было повода, а во-вторых, о чем разговаривать? Хотя история была давняя и я ничего не имел против намеков.
Глава шестая
Мать что-то затеяла. Несколько раз звонила и приглашала на загородную дачу.
Пару раз я отказывался (уж слишком все выглядело натянутым, и в этом ощущался подвох – они прекрасно обходились и без моей персоны), а потом решил сделать небольшой перерыв, отложил дела и поехал.
Я добрался рейсовым автобусом до «Седьмого километра» (так именовалась остановка) и по размягченному, как пластилин, гудрону дошагал до леска, что виднелся в полукилометре от шоссе, где дорогу перегораживала каменная стена, увитая плющом, делающим незаметной ее издали. В стене имелись ворота, возле которых в будке дрых шляпа-сторож. Правда, не настолько шляпа, потому что стоило мне приблизиться, как он открыл совиные глазки и вопросительно уставился на меня. Я сообщил, куда направляюсь, и назвал фамилию отчима-Пятака. Тогда он, не меняя положения тела и не особенно утруждая свои извилины, протянул руку, нажал кнопку, створки раздвинулись, и я проскользнул в мир иной, где власть имущих предстала в вещественном выражении, где ведомственная дорога из незаметной серенькой, как заблудшая овца на чужом поле, превратилась в широкое полотно с выбеленными бордюрами и аккуратно подстриженными кустами цветов в рост человека, где на пирамидальных тополях, смотрящих в небо, как башни ханского дворца, не было ни одной сухой ветки, даже намека на гниль, а травка под ними тщательно выполота и выровнена с математической точностью, где за одинаково зелеными заборами среди густой листвы, напичканной вязкостью застывшего, как воск, благочестия, с трудом просматривались крыши дач.
Им есть за что цепляться, подумал я.
Перед нужными мне воротами стояли машины, и из открытых дверец свешивались ноги спящих шоферов.
– Я рада, что ты пришел... Иди сюда... Какой у меня сын! А! – встретила меня мать.
– Ну... опять! – запротестовал я.
– Ладно, ладно... – сказала она, – я очень рада... – и извлекла одну из своих улыбочек. – У меня к тебе дело... но... потом, потом... – сделала многообещающую паузу, ревниво вглядываясь в мое лицо (но я уже был натренирован на ее штучки и надеялся, что оно осталось достаточно невозмутимым), и добавила: – А пока иди садись за стол. Садись рядом с Лерочкой. – Она заговорщически подмигнула, нисколько не обескураженная моей реакцией: – Я думаю, Савелий Федорович не будет против... – и подтолкнула слегка в спину.
Отступать было поздно, и я по инерции сделал десяток шагов и приблизился к столу под сочной сенью деревьев, за которым восседала вся Стая во главе с моим приемным папочкой-Пятаком.
Нет, праведностью здесь не попахивало – скорее, душным благополучием и застоем в мозгах.
Кажется, уже было пропущено по «второй», потому что беседа носила непринужденный характер. Пиджаки были скинуты, а галстуки распущены и удавками свисали на вольные животики. Дамы были заняты не менее интересными занятиями – последними новостями, о чем можно было судить по вдохновенным лицам. Впрочем, насчет лиц я не питал абсолютно никаких иллюзий по той причине, что с детства слышал смакование семейных и личных «тайн» большинства сидящих здесь. Чванливое двуличие было их естественным состоянием. Можно даже сказать – многоличие, потому что последние годы при мне уже не велись подобные разговоры, со мной разговаривали на моем языке. Я даже был уверен, что им известно, что я бросил работу (разумеется, это трактовалось в самых трагических тонах), но попробуйте с кем-то из них обсудить проблему, услышите кучу набивших оскомину советов о долге (перед кем?) и наставлений (ради чего?), но не человеческого понимания, потому что им не положено такое понимание в силу мундира, который они носят, или в силу Стаи, к которой принадлежат.
Я поздоровался. И дамы, разулыбавшись и перекатив затянутые телеса под шелками и батистами, проводили меня взглядами и сделали авансы моей матери насчет приятности ее сына и его существующих и несуществующих заслуг, а дочки (рядом с мамашами имелись и таковые) с любопытством стрельнули глазками, и я подумал, какая из них выбрана матерью и кого постарается сегодня подсунуть как бы ненароком где-нибудь в саду или на крохотном пляжике перед купальней, выстроенной в стиле прошлого века, с отдельными кабинками для гостей обоего пола и резными лесенками, уходящими в медленно текущую ленивую воду.
Три девицы сидели как на выданье, и в своих разлетаечках со скукой на лицах слушали разговоры старших и, в частности, как хриплоголосый толстяк с горбатым носом и уверенными манерами человека, мнение которого не подлежит сомнению, поучал мальчикообразного старичка, приглядевшись к которому, я понял, что его мальчикообразность проистекает из болезни, которая заставляет его каждое утро вводить себе инсулин.
– ... я закончил два института... Два! – вещал хрипун. – И я знаю, что извилин у меня достаточно...
– Что же делать? – наигранно ужасается сосед-мальчик. – Что же делать?
– Надо закрывать!
– Ну вы скажете... Делали, делали, а теперь...
– Другого выхода нет, иначе под откос.
Я уже пробрался мимо и мое «здрасте» благополучно потонуло в общем звяканье посуды, но толстяк, развернувшись, удостоил меня взглядом:
– Роман Александрович... кого я вижу!.. – произвел на свет сердцещипательную заминку, которая демонстрируется в таких случаях для нечаянной слезы, и звяканье прекратилось, и в наступившей торжественно-припудренной тишине полтора десятка глаз впились в мой затылок. – Возмужал, возмужал! (а знаешь, для чего, – чтобы свернуть тебе и тебе подобным шею). Мы с его отцом, Тихоном Константиновичем, еще вот с такого знакомы, – опускает руку и показывает под стол, где они когда-то обитали в коротеньких штанишках и по младенчеству их пакости носили невинный характер и задевали лишь эстетические чувства окружающих. – Да... время... время... вырос... вырос... И Оленька совсем взрослая. Вот и смена растет! – восклицает он риторически.
(Нет, дорогой, мы поклоняемся разным богам и пути наши разные).
– А ведь сменят, черт возьми. – Эта мысль, как угорь между пальцев, проскальзывает в его интонации и вызывает невольную гримасу раздражения крепко закрученного подбородка над двойной складкой шеи. Но, видно, тут же другая мысль самообмана о достойном преемнике идей и дел, на которую, как рыба на мотыль, попадается самый изощренный демагог и властолюбец во все времена, тешит его серое вещество, и подбородок разглаживается, и глазки за щелочками век добреют и принимают почти отеческое выражение человека, у которого самого растет дочь и ей надо обеспечить достойную жизнь.
Не бойся, думаю я, уж твое дело долго не кончится...
– У меня к тебе есть приватный разговор дружеского характера, – произносит он, меняя тон на покровительственно-заговорщический и похлопывает меня по спине, потому что она предательски согнулась (не ссориться же мне с этим напыщенным ослом из-за такого пустяка) и приняла услужливую форму по старой памяти почтения, которую закрепляют с детства, если вас посещает важный сановник и родители не знают, в какой красный угол его посадить.
Замечаю, как горд Пятак, словно это его похлопали по одному месту. Кажется, глазки его подергиваются умилительной влагой.
Итак, я взят под опеку. А это значит, что состоялась личная или телефонная беседа с вкрадчивостью и тонкой лестью с одной стороны и всемогущим барством и снисходительностью с другой. Ясно, что это работа матери – ведь хорошо известно, что достопочтенный Николай Павлович руководит райздравотделом в нашем городе.
Девицы ловят разговор открыв рты, награждают меня долгими взглядами, в которых глупенькое куриное любопытство помножено на стремление побыстрее приобщиться к обществу старших, и утыкаются в свои тарелки, куда мать спешит и подложить дополнительные порции. Кому же достанется больше (при всей притворной деликатности мать не способна до конца скрыть свои намерения). Ага – все же Оленьке. Впрочем, вполне возможно, это делается чисто интуитивно.
Оленька закрывает глаза, как ее папаша в порыве гнева, и
