возможность благополучного прозябания у судьбы за пазухой.
Зато теперь злости было с избытком, на троих.
И об этом чистосердечно сообщила Таня, когда мы стояли над рядом могил.
– Еще Иванов сказал: «Людей надо любить!», а ты их ненавидишь.
К черту, подумал я, а потом возразил:
– Нет, я их классифицирую, потому что в этом мире всех любить невозможно.
Оказывается, я должен был, просто обязан, любить всех: мать – за ее беспамятность, отчима – за Пятак, его дружков-прихлебателей – за власть, свою бывшую жену, которая еще до момента рождения твердо усвоила ценности общества, – за одно это качество, Галочку и ей подобных – за врожденную глупость, тех палачей и их вдохновителей, которые разделались с отцом, – за близорукую нерасторопность, потому что семя отца жило и во мне, газеты, журналы – за твердокаменную ложь, идейное уродство, всеобщую святость; обожать всех – даже самого себя.
Было раннее утро. И мы пришли сюда пораньше, чтобы выбрать место и договориться с расхристанными мужичками, над которыми собирались и уносились порывами ветра незримые облачка Бахуса.
Я сунул четвертной.
– Выбирай любую, какая нравится, – панибратски, оценив мою платежеспособность, разрешили они.
Я посмотрел на ряд могил, вырытых поточным методом с помощью экскаватора, на измятую траву в тех местах, где устанавливались опорные плиты, на масляный след, на склон, поросший пышно-сочной травой, на деревья внизу и блеск воды, текущей под ними.
– В кого же превратится дед? – спросил я, но не насмешливо, а вполне серьезно.
– Вот видишь! – укоризненно сказала она, поправила указательным пальцем очки на переносице и тоже посмотрела вниз.
Я тоже посмотрел вниз, но ничего нового не увидел.
– Я думаю, в эту траву, – сказал я специально чуть грубовато, чтобы позлить ее, – а потом, если склон не изуродуют новыми могилами, – в деревья и кусты.
– Примитив... – сказала она, закусив губу.
– Ну-ну... – возразил я.
– Никогда не думала, что у моего брата будет такое куцее воображение, – процедила она и впервые за сутки улыбнулась, но улыбка получилась саркастической и совсем ее не красила, потому что ей больше шла серьезность.
Все-таки я ее разозлил.
– Стоит ли волноваться? – спросил я.
– Дело даже не в принципах, – пояснила она.
– А в чем? – спросил я, все еще забавляясь.
– Нет... ты не мой брат... – покачала она головой, и глаза ее холодно блестели за стеклами очков.
– Почему же?
– Потому что ты приехал в дом, где люди любят друг друга, а не убивают из-за честолюбия.
Она замолчала, но теперь не смотрела на меня, а лишь на обезображенный склон.
– Черт возьми!
Она меня обескуражила.
– Надо идти.
– Да, надо... – согласился я.
Я думал, что она злится. Но она не злилась.
Мы обошли кладбище с другой стороны и вышли к могиле знаменитого писателя. По краям черной низенькой решетки-ограды в белых вазах стояли свежие цветы, и было такое ощущение, будто домашний уют и тепло перенесли сюда из дома под открытое небо.
– Здесь бывает много народа, – сообщила доверительно Таня, – и цветы всегда живые...
Она села на одну из скамеек, что стояли ниже гранитного камня. Посидела, подумала о чем-то. Лицо стало бесстрастно-непроницаемым.
Интересно, о чем можно думать в таких местах?
Я тоже сел. Но ни о чем путном не думал. Мне было приятно сидеть вот так в тени, слушать, как позади, над невидимой Таруской, шелестят деревья, смотреть на камень дорожки, на памятники и цветы.
Я попытался догадаться, что там, у реки, во влажной зелени, какая суть, и мне захотелось, презрев правила хорошего тона, снять туфли, спуститься вниз и оставить след на болотистой пойме берега. Может, это и есть тайна жизни – просто неосознанное влечение, без логики, без выводов, просто так, по наитию, босиком.
Вот, где суть, думал я. Вот, что тебя мучает – закрепощенность, штампы в поведении, долги и невыполненные обещания, прежде всего, перед самим собой и больше ни перед кем, потому что это никому не нужно и никого не интересует.
Потом мы шли и долго молчали.
Я представил, что вот так же по этим деревянным тротуарам проходил Казаков, когда приезжал к Паустовскому, а теперь оба они в земле и по этим же тротуарам иду я. Но из этого ровным счетом ничего не вытекало. Из этого при желании можно было извлечь что-то, но извлекать я не хотел, мне было лень, словно я боялся совершить что-то противоестественное. Но было приятно чувствовать теплый день и шершавость деревянных заборов и законченность переулков во всей их незаконченности. И что-то в этом было; может быть, просто в ощущении хорошего дня и светлого неба, улыбок, взглядов, скрипа песчинок под подошвой башмаков, трав в щелях досок, блеска золоченого кружева в окских далях, тяжелеющего молчания, близорукости глаз, энергичных женских ног в лодочках, демонстрирующих изящную моторику на шатких мостовых.
Нет, подумал я, мир устроен сложнее, но эта рыжая вытягивает из него конечные понятия и жонглирует ими с необычайной легкостью, словно она одна знает истину и путь к ней. По ее мнению все предыдущее в мире – сплошной прогресс и накопление прекрасного. А как же сталинизм и еще одно понятие, которое прекрасно рифмуется по благозвучию, – они что, тоже конечные понятия, но с отрицательным знаком? Я подумал, что сталинизм в ее схему не входит, как вывих природы, как слишком громкая и жесткая реалия для умствования. И вот когда я так подумал, то решил проверить еще раз и попытался объяснить ей свою мысль. И она молча кивала, и волосы ее рассыпались, как ковыль на ветру, и она привычным жестом откидывала их назад, и они снова рассыпались и мешали ей слушать, и, наверное, поэтому она не хотела вникнуть и понять. И тогда я понял, что она и не пытается понять, что она, как и вчера вечером, не воспринимает, а взгляд ее – сплошной укор совести.
...
Анна не была ханжой. По крайней мере, когда я ее встретил, она уже не цеплялась за чувство семейной исключительности, которое было присуще подавляющему большинству людей ее круга. Вот чего в ней не было, того не было. Пожалуй, к тому времени в ней накопились усталость, одиночество и еще, наверное, отчаяние, но понял я это только спустя некоторое время.
У нас было совсем немного по-настоящему счастливых дней – летом, осенью и позже – зимой, и я научился считать их не хуже умудренного жизнью скряги. Я был пажом в этом царстве, ключником, поставщиком яств к столу моего суверена, хитрым и ловким обольстителем, хранителем очага в тех редких случаях, когда ей надо было излить накопленные за день эмоции, необыкновенным пройдохой (по ее уверению) – всем кем угодно, даже патронажной сестрой. Бог весть, как я умудрялся всем этим быть!
– Рома-ан, выключи чайник! – напоминала она мне, лежа в постели с горчичниками на спине.
– Уже выключи-и-л! – отвечаю я, все еще чувствуя внутри себя ее интонацию и короткий смех, словно она мне дарила его бескорыстно, на память, разбрасывала горстями во все стороны. И эта щедрость пугала не оттого, что Анна могла что-то забыть, а оттого, что все неизбежно когда-то должно было кончиться.
– А ты здесь? – удивилась она. – А я кричу.
Глаза ее сияли и искрились смехом, и от нее исходило внутреннее спокойствие – что было в некотором роде и моей заслугой.
– Ваше сиятельство...
– А ты можешь написать это так, чтобы было интересно?
– Могу, – ответил я самонадеянно, гордый оттого, что наконец-то и мои скромные способности замечены.
– Напиши, а потом дай мне прочитать, мне хочется.
Что я и сделал – почти дословно.
Наверное, когда-нибудь я бы докатился и до большего, и она знала это. За лето мы прошли все стадии семейной жизни, в некотором смысле и в сексуальном отношении, но, конечно, это было не главное, ибо главное заключалось в некоем другом – в том, в чем нам не было равных.
– Принеси мне, пожалуйста, пива.
– От тебя воняет, как от пивной бочки.
– Иди-ка сюда, дай и я займусь делом.
– Я тебя еще интересую?
– Исключительно...
– До сих пор не умеешь целоваться. Когда ты научишься?
– Не было достойных учительниц.
– Это гадость, сравнивать меня с кем-то.
– А с кем тебя сравнивать?
– Меня не надо сравнивать.
– И все же?
– Вообще не надо, я твоя жена.
– Ловлю на слове.
– Я тебя не боюсь, ты же знаешь.
– Знаю, поэтому и ловлю. Подвинься немного.
– Я растолстела, правда?
– Правда, моя толстуха.
– Но мне еще далеко до некоторых.
– Далеко – не отчаивайся.
– Весной я буду бегать, я исправлюсь.
– Весной я тоже исправлюсь.
– Ничего у тебя не выйдет. Сними с меня рубашку.
– Так?
– Нет, не сюда.
– Придется и диван раздеть, а то жарко.
– Тебе нравится?
– Хорошо. Так давно мы этим не занимались. Надо почаще тебя отрывать от твоей машинки.
– Боюсь, что тебе быстро надоест.
– Нет, не надоест. Это не может надоесть.
– У тебя все нормально?
– Нормально, не волнуйся, я только сдвину ноги.
– А так?
– Не смотри на меня.
– Не буду.
– Сегодня ты замечателен.
– Перехвалишь.
– Пожалуй, ты меня так избалуешь.
– С превеликим удовольствием.
– Поцелуй меня крепче.
– ...
– ... еще крепче...
– ...
– ... ах, как сладко, ты неотразим.
– Ну прямо уж таки.
– Я устала.
– Подождем.
– А теперь еще.
– Я тебя люблю.
– Я тоже.
– Повтори.
– Я тебя люблю...
– Замечательно. У тебя красиво это получается.
– Подлиза.
– Смотри, сглазишь.
– Уходи.
– Я встаю.
– Вставай, ну что же ты?
– Встаю.
– Без него так пусто. Я к нему уже привыкла.
– Как себя чувствуешь?
– Спазм какой-то. Бестолковая сегодня любовь...
В постели она напоминала лягушку.
...
Деда похоронили днем.
Было совсем мало народа. Родственники и те из соседей, кто еще имел силы совершить короткое путешествие в автобусе-катафалке, где позади сидений на тележке поместился гроб.
От ворот кладбища гроб несли и установили на прихваченные из дома табуретки для прощания с покойным.
Оркестр из шести человек порядком дергал за нервы. Усердствовали тарелки. Очевидно, они были основным инструментом.
Я поддерживал бабулю.
Мы подошли, и она сказала:
– Хочу посмотреть, ка-ак... – И вместе со мной сделала два ковыляния, потянулась и поверх травы, резко контрастировавшей с нижележащими слоями, заглянула на дно, где комочки суглинка образовывали крохотные насыпи.
Она заглянула, вцепившись в мою руку и налегая на палку, жадно и с интересом разглядывала там эти комочки и вызывающе яркую траву.
– А-га... – И хрипы в бронхах. – Хо-рошо. – И отступила, словно совершив какое-то нужное дело. – Хорошо, ему будет хорошо.
Может, она попыталась заглянуть туда, куда никто из живых не может заглянуть, а ей это удалось?
Потом я увидел деда с фуражкой в руках. Он стоял позади всей процессии, и даже медь тарелок не вышибала из него слезу.
Гроб закрыли крышкой, забили и на полотенцах, перекинув их через спины, опустили. Надрывались тарелки. Мы бросили по комку земли, и тогда могилу принялись забрасывать. А я оглянулся – деда с фуражкой уже не было.
– Ну хорошо, как представляется тебе твоя жизнь? Чего ты хочешь? Вопрос был задан, что называется, в лоб.
Мы сидели на веранде, и в открытое окно из комнаты влетали звуки поминального застолья.
– Чего я хочу? – переспросил я и подумал, в самом деле, чего? Не денег, не зарплаты, хотя и это не помешало бы, а чего? – Ты знаешь, – сказал я, – как-то на Ладоге ранним утром я набрел на заброшенный хутор – пара домов на
