обнаруживал его на месте, значит отец был дома, и я отправлялся искать его и находил спящим или бреющимся на кухне, или рубящим мерзлый уголь в большом ящике рядом с домом.
Чемодан был символом отца. В нем всегда хранилась пара чистого белья, зеленые армейские рукавицы с двумя пальцами, набор карандашей в плоском футляре, там же лежали резинка и перочинный нож для очинки карандашей, коробка с походной бритвой, одеколон в синем флаконе и фляжка для чая, если время было летнее. Бывало, что я обнаруживал в нем непонятные чертежи и бумаги. Я тайком рассматривал и перебирал эти вещи, раскладывал по местам и мечтал, что когда-нибудь и у меня будет такой же чемодан с такими же интересными вещами.
Много позже я понял, что значило сохранить в лагере рукавицы. Но он их сохранил – это была его ниточка надежды, ниточка, связывающая его с домом и женой.
Помнил ли я отца?
Для меня отец был всем – детством, простором и Севером.
Таким был отец, и, значит, я его помнил!
– Да, я помню! – ответил я матери.
– А нашего Рекса?
– Да, и Рекса тоже.
– Помнишь, вы ходили ночью на сеновал и принесли щенка?
– Да... – ответил я неуверенно.
– Была зима, помнишь? А сугробы такими, что в них можно было зарыть дом, помнишь?
Признаться, я не помнил, но все равно ответил:
– Да...
– А вы принесли девочку, и я заставила вас идти назад, помнишь?
– Розку? Ее потом назвали Розка...
– А уже во второй раз вы принесли Рекса, и ты его так назвал.
– Он еще сильно мерз, и я кутал его в отцовский бушлат.
– Зимы тогда были холодными... Сядь рядом.
Она подоткнула плед, и я сел.
Я подумал, что совсем не заметил, как она постарела, и вспомнил, как уже в этом городе мы шли с нею на рынок мимо решетчатой ограды, за которой среди густой зелени мелькали заборчики и кресты кладбища, и она сказала: «Когда-нибудь я умру и стану вот таким деревом». Тогда я едва не заплакал от любви, собственного бессилия и жалости к ней.
– Скажи мне... – начал я осторожно, ибо в комнате еще плавал запах валерианы, – скажи мне... почему ты... тогда уехала?
Она ответила не сразу, словно взвесила ту меру правды, которую можно было выложить на весы истины, и улыбнулась той улыбкой, которую я терпеть не мог в ней, потому что улыбка означала ложь и выяснить что-либо после этого было пустой тратой времени – она ускользала подобно легкомысленному облачку и отделывалась односложными фразами и улыбочками.
Но теперь она ответила, потому что в руке лежала фотография и врать не имело смысла.
– Я испугалась... – сказала она и улыбнулась с мольбой, как от внутренней боли, и я не почувствовал обмана.
В первый момент я вообще ничего не почувствовал за этим ответом-пустышкой – почувствовал потом, словно тебе на всем бегу подставили подножку, и ты летишь и даже получаешь удовольствие от свободного падения – до того момента, пока не грохнешься на пыльную мостовую и обдерешь коленки и локти.
– ... ты можешь мне не верить, – вдруг сказала она и заставила на мгновение устыдиться, – но... но это надо пережить, надо пережить тот ужас, когда к тебе врываются среди ночи, роются в вещах, читают письма, говорят гадости, надо пережить пустоту квартиры, зимой – голую лампочку под потолком, ветер за окном, надо пережить мерзлую картошку и дикий холод, потому что ни угля, ни дров, надо пережить, наконец, позор, стыд, ежеминутную возможность, что к тебе снова придут... Ах! – Она замолкла и сжала виски, – пыль улеглась, и тогда я почувствовал, как болят ободранные коленки и локти.
– Ты думаешь, я его не любила? – потребовала она ответа. – Нет... – и мольба ее наполнила меня. – Представь, если бы и со мной что-нибудь случилось? Что стало бы с тобой? А потом появилась возможность изменить жизнь... в общем, – все, даже имя... – Она подняла фотографию. – Словно в другой жизни и совсем не я... Если бы ты знал – каждый раз, как я смотрю на тебя, я вижу отца...
– Когда я впервые увидел его, – сказал я, – у меня в душе все перевернулось и стало пусто-пусто.
Вышло, что я нашел тот «шплинт» (или решил, что нашел), крохотную детальку, которой не хватало для полноты мира, и вопросы по важности поменялись местами – первый стал вторым, а второй – первым.
Из этого вытекало следующее: отец имел достаточно времени, чтобы осознать нравственное значение своего отказа от отца. Цена – разрыв с семьей, и в этом мать сыграла не последнюю роль. Вероятно, здесь и крылись странности его отношений с матерью – тот неуловимый налет в семье, который так легко улавливается детьми, потому что ребенку трудно понять связь временных событий, но легко почувствовать взаимоотношения между родителями.
Тогда я понял, что страх заставил ее забыть отца, родителей, отречься от прошлого как источника опасности и жить так, как она теперь жила.
Имел ли я право упрекнуть ее в чем-либо?
Инстинктивно, как наседка, она защищала то, что могла защитить, что было в ее силах. Каждый раз она жертвовала меньшим ради большего, каждый раз она жертвовала частицей себя. Только кто скажет, где грань между большим и меньшим? И в этом была не ее вина. Для этого надо иметь нравственный стержень, которого в большинстве из нас хватало не на многое, ибо преступен не человек, и не природа, и не суть его, а то, что заставляет его опускаться до уровня зверя, ибо зверь не знает истинного предназначения человека.
Картинка приняла законченный вид. Краски легли на места и только подчеркивали чудовищность обыденности.
Человек, которого ломают, не может жить не оглядываясь. Он оглядывается всю жизнь. Ничего не проходит бесследно, даже неверно сделанный шаг много лет назад.
Глава пятая
Когда я вернулся, Петрунькина уже перевели в общую палату, но началось воспаление мочеточника, стабильно держалась температура, и Женечка добросовестно вводил пенициллин (единственный антибиотик, который был в отделении) в течение пяти последних дней и, не собираясь применять ничего более радикального, казалось, был доволен таким положением вещей. Во всяком случае ничего вразумительного он не мог мне объяснить, пока, притиснув его к шкафу в бельевой (сестра-хозяйка, Клавдия Ильинична, была моей старинной приятельницей и на десять минут уступила свои владения), я попытался выжать хоть какую-нибудь информацию из его куриных мозгов. Единственное, еще раз убедился в его редком природном кретинизме, но ему готовили должность завотделением, потому что при всей своей тупости он умел ладить с начальством.
– Черт с тобой! – сказал я и отпустил его плечо, – я бы тебе собак резать и то не доверил.
Он стоял между батареей отопления и стенкой шкафа, мял свое плечо и глядел водянистыми глазами так, словно его голым заставили пройти через площадь, полную народа.
– Думаешь, если ты такой здоровый, так на тебя управы нет? – спросил он визгливо и на всякий случай прикрылся рукой.
Лучше бы он промолчал.
Я плюнул и вышел. Бывают же такие идиоты.
В палате я увидел женщину с тревожными глазами. Я вывел ее в коридор и спросил:
– Вы достали лекарство?
У нее была очень своеобразная реакция – по мере того, как она осмысливала вопрос, глаза становились, как у подстреленной лани.
– Но... Евгений Дмитриевич сказал, что ничего не надо, и я отдала соседу...
Теперь настал мой черед удивиться.
– ... не слушайте этого дурака! – вырвалось у меня.
Она испугалась и заплакала. В руках она держала сумку.
Мне стало неудобно.
– Хорошо, – сказал я, – я достану к вечеру или завтра утром. Но утром обязательно. Все будет хорошо.
– Правда? – спросила она сквозь всхлипывания.
– Ну конечно, я вам обещаю. И ничего не надо, – я кивнул на сумку.
Она смутилась и покраснела.
Вы встречаете таких женщин, в глазах которых застыла диковатая красота неискушенной души, но которые выцвели не только в силу свойства времени вытравливать все яркое, а больны, сами того не ведая, той безнадежностью, которая заставляет человека класть в сумку бутылку коньяка, или коробку конфет, или книгу с заклеенным конвертом, или еще что-нибудь подобное и поджидать вас в коридоре.
Вечером я поехал и достал четыре пачки венгерского лекарства, а утром отдал ей и велел выдавать сестре не больше одной ампулы, потому что утром вы кладете в тумбочку полную пачку, а вечером обнаруживаете только половину.
Я был виноват перед нею и ее мужем, но даже если бы и не был, все равно поступил бы так же.
И все это, как пятнышко на совести. Никто не видит и не подозревает. Да и сам ты бы не подозревал, если бы не знал, что можешь предвидеть, предугадывать, исповедуя нечто от дара провидения, – что-то потустороннее, скорее ощущаемое, чем выраженное конкретно, что-то, что овеществляется годами, десятилетиями операционной практики. А рядом с тобой процветают эскулапы, которые не обременяют себя подобными мелочами и считаются плохими хирургами даже в своей среде, хотя продолжают резать и зашивать чужие животы.
И однажды ты понимаешь, что все это мишура, копание, что то, что называется милосердием и человеколюбием, никому не нужно, что оно не лежит в понятии медицины. И тогда ты приходишь к тому, что ошибся, быть может, – даже в самой жизни, и осторожно прикрываешь за собой дверь – опять же из-за человеколюбия и милосердия к тем, кто остался, и уходишь.
Когда ты уходишь, ты считаешь, что поступил правильно. В тебе живет убежденность совести, и ты чист перед всем светом, если, конечно, не думать о том пятнышке. Но потом, когда пройдет сорок дней и ночей и ты похоронил свое прошлое, ты начинаешь вспоминать о нем с ностальгией, легкой, как эфир, которым невольно дышишь во время операции. Но ты помнишь и другую сторону медали – Петра Васильевича, или Александра Сергеевича, или еще кого-нибудь, добравшихся с седыми головами до полной атрофии чувств, тех, для кого жизнь стала сплошным профессиональным движением скальпеля сверху вниз, с твердым нажимом и каплями крови на светлой упругой коже.
Вот так однажды я вышел из больницы, чтобы никогда назад не возвращаться. Но вначале состоялся дружеский разговор с сокурсником, который думал, что ему повезло в жизни больше.
– Все же решился?! – спросил он, вертя в руках мое заявление, и на лице у него появилось выражение господина средних лет с картины Гойи «Дон Мануэль Годой», и он, откинувшись, стал изучать мое лицо, словно, по крайней мере, я подвергся абверации – перемещению в соседнюю вселенную, и чтобы разглядеть что-то, он пыжится, надувается, как рассерженный индюк, но ничего кроме бесконечности и черного неба не обнаружил и не постиг, ибо содержание его мыслей и форма действий всегда вступали в противоречие, и это придавало кислости его губам.
Он слыл железным малым, целеустремленным и тщеславным, корпевшим по ночам над кандидатской. И я знал, что если его не засосет повседневность и убогость работы, через несколько лет подобострастная свита покорных ординаторов будет докладывать ему истории болезней, а он – срывать марлевые стерильные наклейки с гнойных свищей или рассматривать на свет содержимое дренажа и произносить заключение с важностью римского консула, а на гладко выбритом лице моего сокурсника будут играть отсветы божественного предназначения.
А пока он сидел передо мной со своим божественным предназначением и мне нужна была его закорючка.
– А... да! – воскликнул он. –
