Человеко-тень отметил, что несмотря на всю свою злость на разумных кошек Ло́твона, произошедшее его не радует: “Чужая смерть поведала мне, что я тоже смертен. Почему никто не сказал мне об этом сразу? И я запомнил название здешнего мира! Зачем оно мне? Может, оно мне надо?” Зверь замотал головой, но картинка осознания хрупкости собственной жизни впечаталась в память. Она была похожа на ожог о боковину старого накалённого на газу утюга: полоска кожи длинной в три сантиметра вздулась пузырями, а затем, испугав болью, превратилась в тёмное пятно. Хищник посмотрел на своего приятеля, также перевоплотившегося в чёрного тигра. Сознание к нему так и не вернулось! “Внешность огромного кота, поведение собаки, клацающей зубами на блох, мышление инфузории туфельки! Бегает за мной, как привязанный, и дерьмо хавает! В нашей вселенной он тоже лапшу быстрого приготовления жрал и колбасу из куриной шкуры”, - человеко-тень припомнил своё питание: “Я тоже питался не лучше… Зачем я ел столько жира? И всегда переедал, будто бы харч - цель всей моей жизни…” Зверь хотел взглянуть на Гле́нду, но силы воли не хватало, чтобы заставить башку повернуться. Он плюхнулся на хвост, прочувствовал отсутствие тазобедренных костей и завалился на спину: “А белые тигры иначе устроены! На двух ногах могут ходить! Зачем ло́твоновские деревья сделали меня таким?” Человеко-тень собрался с духом и бегло зыркнул на распростёртое тело: “Не вериться, что и я когда-то буду так лежать! Что они будут делать? Похоронят её?”
Теко́ присел на корточки рядом с любимой, поднял голову и воззрился на толстенное закрученное по спирали оранжево-жёлтое древо, ему послышался приглушённый шорох широких крыльев и шуршание жёстких перьев, доносившееся из окрестностей. “Так будет каждый раз?” - спросил опечаленный парень исполина, кора коего смахивала на растрескавшийся камень. Из под земли взметнулась извивающаяся глициния и оплела девушку душистыми лилово-фиолетово-синеватыми цветами, визуально напоминающими крупные грозди винограда. Тигр успел лишь резюмировать: “Теперь Гле́нда схожа со спящей красавицей из человеческих сказок”, - и рухнул на зелёный мох, уничтоженный усталостью и нервным перенапряжением. Фруктан осторожно придвинул друга поближе к девушке, а человеко-тень подумал: “Белые кот с кошкой на Ромео и Джульетту похожи! Молодые красивые и умерли в один день… А я ведь в детстве книги читал, что же со мной сталось потом?” Хищник завидовал влюблённым: “Такую смерть нужно ещё заслужить!” Листик-мимикрия в этот момент завершил установку самопишущейся картины, кою забрал из ветвей фруктового дерева, желая запечатлеть момент, который навсегда войдёт в хронологию белых тигров, и отправился собирать шипы, пропитанные зелёно-жёлтой тягучей жидкостью. Они нужны были ему не отдельно, а вкупе с исходником. Блокнот копался в заплечном мешке, стараясь отвлечь себя от случившегося; серебро, украшавшее уголки его обложки, потемнело. Многостраничный поэт тихо нашёптывал:
Взгляни на сцену…
И зажгись!
Как сотня тысяч ликов пламени.
Гори, как светоч неземной,
Как полноценный ряд чудес.
В тебе есть всё,
Есть мир и дальше,
Есть облак мрак и свет прикрас…
Ты стой на сцене жизни,
Словно пастырь:
Чужих, своих, ни тех, ни тех.
В тебе ежечасно
Меняется направление дел, но
Ты не можешь не признать,
Что всё тобою окрыляемо,
Что ты решишь, то и идёт на взлёт,
Ты, выбрав сам своё начало,
Решишь, чем твой закончится полёт…
Блокнот обернулся, моментально залюбовавшись глицинией: “Какой красивый цветок! Теко́ пошли бы одежды подобного оттенка! Если мы могли бы вернуться в кроно-дом, я бы не стал больше жаловаться на то, что живу в сундуке, его ведь вручную старательно сделал прадедушка, мой первый обладатель, и даже полюбил бы соседство со статуэтками в форме грозди рябины и цветка белой магнолии”.
Листик-мимикрия, обладавший острым слухом, издалека похлопал многостраничному поэту с серебряными уголками, воздав должное за прекрасное стихотворение, и стал внимательно осматривать каждую щетинистую сосну: абсолютно гладкие стволы, - из-за упавшей в лесу температуры холодные, словно камень, - безжизненные, закрученные по спирали ветви и отсутствие даже намёка на хотя бы одну зелёную хвоинку. Из-за ветра в малочисленном мёртвом лесу раздавался скрип деревьев, растущих наискосок. Казалось, тело исполинов иссохлось, и жизнь сосредоточена исключительно в корнях, но листик-мимикрия никогда не судил поверхностно. Он медленно продвигался промеж древ, прикасаясь к ним настолько осторожно, точно бы практически отсутствующая кора исполинов, окрашенная в причудливый оранжево-жёлтый цвет под стать стволов, была наитончайшей соломенной бумагой или ценнейшим пергаментом. От эмпатийных прикосновений одна из щетинистых сосен выпрямилась, встряхнулась ото сна, потянулась и резко зазеленела. Длинные мягкие иголочки, выросшие в мгновение ока, затрепетали, ловя прохладный ветерок. Сосна втянула в себя свежий воздух и вычихнула из дупла сонного дятла, очумело улыбающегося и мотающего головой. Большой пёстрый дятел хлопал крыльями так чудоковато, точно бы видел своё метровое тело и использовал его по назначению первый раз. Внушительных размеров птица метнулась на самую макушку и, усевшись на ветке, зажала в клюве жирную белую гусеницу, которую каким-то фантастическим образом смогла обнаружить и за секунду изловить на только недавно ожившем исполине.
Щетинистая сосна расплела ствол, перестав быть спиральной формы, и внимательно воззрилась по сторонам, с довольством отметив, что пума, надёжная стражница, бдит на посту, хихикающая тропинка хитрит и уводит посторонних в сторону от леса, а глициния цветёт ярко и сочно. Древо взметнуло корень, расщепив его на тонкие длинные волокна, и коснулось каждого, пришедшего его навестить. Блокнот и драгоценные чернила, начавшие описание щетинистого леса, дёрнулись от испуга, когда крепкая полоска корневой плоти оплела шеи Теко́ и Гле́нды, но она лишь осторожно погладила белую шерсть, словно бы прощаясь с парнем и девушкой. Затем над их телами появился светящийся шар, и из него выпали два округлых предмета. Большой пёстрый дятел издал с верхушки древа резкий и отрывистый звук “кик”, а листик-мимикрия, молниеносно среагировав, метнулся со скоростью сверхзвукового самолёта из мира людей и ловко подхватил парочку штуковин, не дав им коснуться земли и обернув каждую в отдельности опавшими листочками глицинии.
“Так выглядит местный свет в конце туннеля? И что это такое шлёпнулось сверху? Поминальный закусон?” - человеко-тень сердился на тигров, которые бросили его одного, как и родители, вечно злящиеся на свою работу, но не желающие её оставить даже ради сына: “Надеюсь, они подавятся своей долбаной пенсией! Мать только в малолетстве моём не работала, а как я чуть подрос, так галопом туда поскакала! Сколько мы не виделись? Лет пять, наверное… И что этот фруктовый пенёк на меня уставился? Бить будет?” Фруктан полуобернул корпус, наблюдая за тенью, в которой очнулось сознание. Хищник, сжимая когтями пойманную при входе в лес щетинистых сосен жирную куропатку, нахмурился: “Мысли, небось, читать умеешь, колода деревянная! Так знай, я не рад, что кошки сдохли! И я проконтролирую, как ты их хоронить будешь! Может, ты - падальщик и попытаешься трупы сожрать! А это не по-людски! И тетрадь с бутылкой чернильной раздражают! Каждую мелочёвку записывают, даже помочиться без ведома блокнота не сходишь: пишет, пишет, пишет! Да что со мной такое…” Обе тени сонно пошатнулись и рухнули в забытье, а крона фруктового исполина прошелестела крохотнейшую смешинку и воззрилась на листик-мимикрию. Тот, довольный тем, что Фруктан “отправил” зверей вздремнуть, и можно отдохнуть от их хищнических взоров, подпрыгнул вверх, осторожно сжимая дары щетинистой сосны.
Фруктан почувствовал, как воздух начал теплеть. Исполин перенёс внимание со зверей на щетинистую сосну, которая быстро засыпала, втянув обратно корень и хвою, и на дятла, с улыбкой глазеющего на спутников. Фруктовое дерево наклонило крону и, увидев возле корневой ступни блокнот с серебряными уголками, ласково погладило его зелёными листьями, выказывая тем самым моральную поддержку. Благодарность за дружественный жест так и не слетела со страниц бумажного поэта, ибо резкое движение крупного существа за его канцелярской спиной, поддерживаемой нитяной прошивкой, заставило блокнот застыть в безмолвии: “Лучше я зажмурюсь! Не хочу видеть когти, крамсающие меня!”
Глава 8 “Биполярность“
8.1. Тонна лет
[right][b][i]- Я подметила, что однажды к людям приходят знания, которые уравновешивают дух и тело. Женщины вырывают с корнем мысль о своём несовершенстве. Мужчины отказываются от погони за самым крупным
