Глава 1. Как иногда просыпаются в пятницу
Сенька медленно открывал глаза; процесс шёл тяжело. Первое, чем привлек его внимание окружающий мир, было непереставаемое жужжание, противное до невозможности. Уже потом, минут пять спустя, едва проснувшись, источником звука определилась муха, попавшая в паутину в углу старого маленького окна горницы, и жужжащая время от времени с длительными перерывами. Лёжа, он решил установить время, и не смог этого сделать. Часы, висевшие между окнами, не ходили, батарейка давно протекла, а заменить её было недосуг - более важные дела решались тогда, да и позже на пустяк такой внимания не обращалось.
Поспорив как-то с матерью, что сможет без часов вставать вовремя на работу, Семён выиграл спор отчасти, продержался два утра, а дальше его с работы попросили, смысл во времени кончился, а у матери были свои наручные механические, сохранившиеся с незапамятных времён, ходившие на удивление до сих пор и не ломавшиеся ни разу. Сенька же свои проспорил, а купить новые ему и в голову не приходило.
Судя по тени, было утро, а судя по тишине в доме, было уже больше восьми - в этот час мать Сеньки уходила на службу. Муха перестала жужжать, видимо, опять задумалась о своей судьбе. Думал и Сенька, и думать было о чём. Прошедший четверг отчётливо сохранился в памяти до семи вечера, потом он был приглашён в местный ресторанчик бывшими одноклассниками отметить встречу приехавшего из Москвы земляка, как-то сумевшего закрепиться там и стать, по-видимому, не последним человеком.
Единственное, что запомнилось в ресторане, так это самое начало, и что за всё расплачивался удачливый земляк Витёк. Потом память возвращала накопленное урывками, и после каждого выпитого тоста всё меньше, и, наконец, совсем отказалась служить своему хозяину с середины застолья, после чего, как правило, происходило самое интересное, и о чём впоследствии делились более крепкие его друзья.
Впрочем, друзья ли? Если отвлечься от пятничного утра, самого Сеньки, удачливо состоявшегося москвича Витька, одноклассников нашего героя, и не только его одноклассников, а всех, кто хоть сколько-нибудь знает его, и спросить самих себя: а у нас настоящие друзья есть? И что такое настоящий друг?
Разумеется, если уж друг, то только настоящий; как-то эпитет "настоящий" и не лепится к такому слову, не лепятся вообще никакие эпитеты и определения. Есть приятели-коллеги по работе, соседи или вообще примелькавшиеся, знакомые только в лицо люди, кого иногда встречаешь по разному поводу и без повода. Проходит время, меняются обстоятельства, уходят в сторонку одни, приходят другие, но вот чтобы задержаться навсегда, несмотря ни на что, несмотря на время, возраст, положение - наверное, это и есть дружба. Но такого друга Сенька не имел.
Всё же за несколько лет сложилось какое-то неосознанное понимание собственной местечковой значимости, ценности собственной как личности в среде погодков-завсегдатаев ресторана, что льстило недоуменному самолюбию Сеньки. И в самом деле: его приглашали не просто выпить пару пива после работы, его приглашали "по поводу", и повод этот утверждался самим Семёном; только он имел право выбирать, пойти - не пойти, и это знали, и даже уважали за такой выбор.
Откуда это повелось, уже позабылось; но чем тщательнее наш герой расспрашивал о намечавшемся празднике, чем больше хотел отыскать причину отказаться и всё же приходил, тем грандиознее, иногда со значительными последствиями для некоторых окружающих, разыгрывалось действо в ресторане, тем непредсказуемей и сокрушительней был его исход.
Муха опять начала жужжать, и в голове камертоном откликнулось болезненными импульсами. Солнце поднялось уже высоко, исчезло с Сенькиной подушки, но краем зацепило простенькую книжную полку, и на полке блеснули золотыми переплётами томики европейского литературного классика.
Да, тоже была история... В тот год, когда исчез отец, исчез где-то на севере, куда время от времени срывался на заработки, и появились сияющие тома. Особых денег от северных заработков в семье не наблюдалось, отец чудил, привозил в дом, по мнению матери, ненужные вещи. Остались в памяти материны фразы: "опять наш журавль на север собрался..." или более наполненная эмоциями: "ну вот и наш журавль с севера вернулся..."
Фамилия отца была Журавлёв.
Маленький Семён в последний год перед школой в сад не ходил. Что-то там случилось в этом самом саду, отец наскандалил с заведующей так, что пришлось почти весь год до школы провести в районной библиотеке, куда по дружбе матери с библиотечными властями его стали пускать. И, надо сказать, когда конфликт разрешился и мальчишку уже повели в сад, то он по дороге разрыдался, вырвался и убежал. Нашли его через полчаса в библиотеке в уголке за маленьким чайным столиком, перебирающим листы чудесной книжки в золотом переплёте с картинками. Начали было тут же беседу о пользе общения с себе подобными, но как только увидели его глаза, полные слёз, так пришлось махнуть рукой - не изверги всё же родители...
Даже будучи уже состоявшимся учеником, Сенька торчал в полюбившемся месте часами, с первого класса и до выпускного. О его страсти к чтению ходили байки, но даже записные хулиганы не трогали и не дразнили странного мальчишку. Верхом же такой странной по меркам районного городка любви к чтению был срыв урока физики в пятом классе.
Глава 2. Физика и физики в нашей жизни
Тут нужно внести некоторую ясность.
Учителем физики был некто Сорокин, замечательная, яркая личность! Две страсти одолевали Бориса Евгеньевича, всего две, но какие… Будто бы нарочно, чтобы постоянно владеть своим хозяином круглый год, эти привязчивые особы имели сезонный характер. Физик любил смотреть, как играют другие, и играл сам. Он жадно болел за московский хоккейный "Спартак", и если тот проигрывал, скажем, вечером, то утром на его уроке мы должны были расплачиваться за это.
Все знали: раз "Спартак" проиграл, значит, пощады не будет никому. Едкие вопросы случались и отличникам, вроде таких, например: "Я в твои годы интересовался не только школьной программой, а и сверх, вот ответь, например..." и они сбивали с толку в общем-то подготовленных ребят. Борис Евгеньевич забирался в такие дебри, что школьная программа по физике, будь она в человечьем обличье, покраснела бы от стыда перед умненьким, но вдруг моментально поглупевшим отличником. Учитель что-то вспоминал, опускал недовольный взгляд в классный журнал, сопровождая непонятными словами... вы же тут академики, вам всё разжуй и в рот положи, думать не хотите, за вас думают другие; пересказали, как пономари, тупо параграф; а ведь есть не только учебник... - просветили бы нас, тёмных, Силуянов, пропадаем в невежестве!..
Физик считался новатором и в учительской среде. Он как-то предложил в качестве эксперимента ввести и расширить диапазон оценок на факультативе, и ввести хотя бы раз в месяц особые непрограммные занятия, но творить свои чудеса ему не разрешили, приходилось своевольничать лишь на факультативах после уроков, где самым высоким баллом была объявлена двадцатка, а самым низким - те же двадцать, но уже со знаком "минус". Некоторым школьникам, посещавшим физический факультатив, это показалось вольнодумством, и потому факультатив процветал, авторитет Сорокина был в то время высок, как никогда.
На обычных уроках по его обращению с посвящёнными казалось, что Борис Евгеньевич является как минимум руководителем тайной масонской ложи, а его приближённые получали своеобразные индульгенции от тотальных опросов. Иногда таковые специально готовили доклады под видом случайного вызова к доске, и тогда физик язвительно бросал в класс:
"Вот, наконец, нашёлся один, кто знает на гран больше учебника...". Естественно, пятёрка ему была обеспечена, пятёрка за смелость, за то, что оказалось ещё одним единомышленником в его когорте больше, за возможность немного поиздеваться над куцей школьной программой таким иезуитским способом.
Посвящённым же льстило, что свободомыслие проникло в святая святых, в учительскую среду таким замысловатым образом, и секрет успешности не раскрывался... Кому какое дело, что там творится в кабинете физики после уроков, записывайтесь и смотрите сами! Но не всё так просто: Борис Евгеньевич разработал систему, и система по унижению школьной программы работала на него. Те любители физики, которые выдерживали семь-восемь вольных занятий и не сбегали, приобретали будто бы рыцарское посвящение, набор в группу прекращался, двери закрывались и... о, ужас! - официальному ходу педагогической мысли давалась очередная пощёчина.
Двоечникам же после спартаковского разгрома вообще был заказан спокойный ход жизни, уж тут-то мстительная справедливость торжествовала, и месть приобретала порой самые неожиданные и изощрённые формы. Если просматривался, скажем, демонстрационный фильм, ну, например, о законах Ньютона, и кто-то шкодил от полноты жизни, то всевидящее око посредством грубой силы направляло нашкодившего под парту, или поднимало его за голову своими мощными руками над полом, а смех уже добивал провинившегося. Иногда озорнику приходилось почти всё время действия учебного фильма простоять в темноте шкафа с учебными пособиями. Ах, ему скучно, у этой персоны очень важные дела... Ну, что же, вот вам, новоявленный диоген, ваша бочка, думайте, сколько влезет, мы вам мешать не будем, но и вы нам не мешайте... Уроки проходили в полнейшей тишине, невнимание каралось своевременно и жестоко.
Удивительным образом демократичность взглядов и узурпаторство методов уживалось в Борисе Евгеньевиче, вся школа, все ученики с пятого класса знали о его художествах, но ни один учитель не догадывался, какими способами в молодые умы вколачивалась любовь к науке. Даже наоборот: его питомцы участвовали во всевозможных олимпиадах, и если громкие успехи были редки, то количественно цифры участников потрясали воображение, и на очередном заседании методистов в областном центре председательствующий, оценивая успехи и провалы своего нелёгкого дела, о Сорокине говаривал: "личностей, личностей у нас маловато; посмотрите на Бориса Евгеньевича - тот же материал, те же программы и учебники, но какова отдача!"
Если иметь ввиду учителей в принципе, а учителей-мужчин в частности, то приходится признать, что учитель-мужчина на порядок авторитетней учительницы у наших школьников. Даже сами слова в принципе неодинаковы, прислушайтесь: Учитель – и - учительница... разницу чувствуете? Но если раньше учителя как класс всё же водились в школе, то теперь это очень большая редкость; изменился мир, изменились условия, стало больше возможностей проявить инициативу, а школа как была, так почти такой же и осталась.
Но вернёмся к нашему физику.
Второй и последней его страстью было домино: - вроде бы пустое времяпровождение! - но это как посмотреть. Никто так смачно не "дуплился", как Борис Евгеньевич, и в соседских дворах это хорошо знали. Знали не только хлюпики-пятиклашки тяжёлую руку физика, но и умудрённые жизнью их мамаши, не раз и не два
Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+