Импровизатор из Поволжья

земляника.
Почему земляника? Как она запомнилась, как высветило это чудо, когда он пробирался после ресторана в свой переулок, как?
  И вдруг понял: именно так и должно было произойти, именно земляника, и ничего больше. Ведь это было совершенное счастье, совершенное уже потому, что все вокруг тебя были счастливы, счастливы солнцем - одним на всех, жаворонком – одним на всех, необъятным полем созревающей степной земляники, и его хватало всем.
И невозможно было ни купить, ни продать это совершенное счастье, оно витало в небе птичьей песней, дурманило травами, стрекотом кузнечиков под невидимым смычком солнца, дирижёра всей жизни на земле.
А земляника – как апофеоз этого счастья, как совершенство мгновения, сжатое в маленькую ягодку, где и солнце, и травы, и улыбки, и нега сонной минуты… в одной алой, маленькой, совершенной капле родины.
  И он вспомнил всё, вспомнил, как собирались на весь день, как готовил отец старенькие велосипеды, как потом он устроился на раме перед рулём…
… Крепкие, загорелые руки отца уверенно держали этот самый руль, а он пытался до них добраться при движении, и добрался-таки, чуть не упав. Тут же вспомнилось, как соскочил сандалет с ноги, а отец – не горюй, подберём, не останавливаться же из-за пустяка! – и подобрал потом, возвращаясь обратно…
Как он гордился этим… отец запомнил место, обещал найти, и нашёл… кто так сумеет?
Сколько было таких воскресений? Наверное, немного. Но почему именно такие дни запоминаются нам навсегда, почему мы всю жизнь потом возвращаемся к ним памятью нашей, будто боимся потерять себя, своё личное «я»?
  Наверное, не объяснить этого никогда. Проросло уже так в душе твоей, что стало аксиомой, а аксиомы труднее всего поддаются объяснениям, в них надо только верить.
И вот теперь у Семёна возникло непреодолимое желание найти этого художника, просто поболтать с ним ни о чём, рассказать ему о степной землянике, об июльской поляне, о песне жаворонка в полдень… только рассказать, и пусть бы он молчал, пусть; главное, чтобы слушал. А потом разойтись на пыльном городском перекрёстке в разные стороны, разойтись навсегда, разойтись, молча пожав друг другу руки.
Но это – завтра, завтра; нет настроения, да и смысла нет торопиться, да и не сумеет он сейчас найти верный тон в беседе, не сумеет.
  Вечер давно уже вылился в ночь, улочки городка патриархально опустели, грязные, подслеповатые фонари равнодушно взирали с высоты своих братских светлостей… ну и что? Подумаешь, проблема, видывали и не такое; иди уж, мил человек, отоспись: утро вечера мудренее…

Глава 9. «Античная школа»

  Полуподвальная выставка живописи для «своих» заканчивалась. Местное художественное сообщество на волне всеобщего освобождения России от Советского Союза в своё время отвоевало довольно приличное по площади подвальное помещение в одном протяжённом сталинском доме, выходившем парадным фасадом на Ленинский проспект Москвы.
В ажиотажные дни там иногда собиралось до сотни любителей современной живописи и графики, скульпторы выставляли свои работы, иногда и забывая их потом на годы, частенько заходили музыканты и их поклонники.
  Со временем бывший подвал превратился в галерею, куда можно было запросто зайти любому смертному, чтобы поразиться шедевральности линий и игрой светотеней непризнанных пока гениев холста и гипса. Пристенные самодельные стеллажи были заставлены всевозможнейшими образцами изящных искусств, поделками из любых, самых невозможных материалов, изделиями из полудрагоценных камней, чеканкой, выжиганиями по дереву; полотна свисали порой самым непостижимым образом, исхитряясь гнездиться в каждом выступе мощных балок подвальных перекрытий; стопками лежали акварели на старых, крашеных коричневой краской табуретах, некоторые имели честь пришпилиться между холстами в золотых рамах, и было совершенно непонятно: зачем в такой тесноте ютится всё это великолепие художественной мысли?
  Надо бы отметить, что многие известные художники некогда начинали выставляться именно здесь, как бы тренируясь, закаляясь перед будущими настоящими сражениями на официальных выставках, проверяли свои детища на подвальных активистах.
Центром галереи (если вообще можно было назвать это центром) был чёрный старый рояль с одной сломанной ножкой, хотя и стоял в углу на небольшом подиуме, изображавшем сцену.
  Да, здесь ещё и играли на рояле!
  Около десятка рядов стульев заполняли залу, что означало: подвальная галерея жила своей жизнью, и жизнь эта не была пассивной: здесь собирались и юные дарования, и знакомые юных дарований, и знакомые знакомых всё тех же юных дарований, а также их родители, бабушки, дедушки, знакомые родителей и т. п.
Иногда заходила и художественная элита, саркастически оглядывавшая свою Альма матер и подспудно вычисляя среди молодёжи потенциальных конкурентов… да и кого здесь только не перебывало!
  После рояльных музицирований признанных мэтров жанра дарились цветы, отвешивались поклоны; всё представлялось вполне настоящим, только восхитительно камерным; посетители местной округи и почитатели знакомых талантов также, как и на настоящем спектакле, хлопали в ладоши, иногда кто-нибудь звучным басом бросал «Браво!»… театральность соблюдалась полнейшая!
  Но в отличие от настоящего театра входных билетов не существовало, и в перерывах действа можно было вполне демократично побеседовать с солистом или попить чайку, приготовив его самостоятельно за неказистым столиком.
  Подобные встречи заканчивались далеко за полночь, когда особо выдержанные раздвигали стулья, организовывали из местного подручного материала столики и заставляли их довольно живописно заранее принесённой снедью, домашними закусками, чаями и винами, и шумно беседовали, читали стихи свои и любимых русских поэтов.
А если отмечали национальные праздники, юбилеи, если являлись некоторые знатоки хорового пения, то из открытой форточки со двора можно было услышать в исполнении строгих мужских голосов и «Дубинушку», и «Вечерний звон», и ставшие классикой многие другие народные русские и украинские песни.
  Всё это великолепие помещалось под вывеской «Античная школа», приделанной к утлому входу, а на какие средства эта школа существовала, какой благодетель оплачивал счета за электричество и воду, наверное, мало кого интересовало.
  Именно там за одним из импровизированных столиков беседовал художник Алексей, тот самый… со старейшим из организаторов вышеупомянутой галереи, и это было первое публичное место, какое посещалось после поездки в поволжский городок.
- Алёша, я давно не был на Волге… - наверное, старею! - как там народ? Из местного новенькое что не раскопал? Я, знаешь, уже почти не пишу, вот с молодёжью больше вожусь; есть зелёненькие совсем, но ужасно злые, в графике особенно…
Знаешь, один мне как-то заявил, что, мол, время авторитетов прошло, и подмастерьем у меня становиться не собирается, но приходит почти каждый день, и почти каждый день это мне высказывает.
  Представляешь… подмастерьем!
- Это случайно не тот, который Вас за глаза называет Павлом Вторым?
- Я и без него знаю, что я Павел, но почему – второй?
А кто первый?
- Значит, не знаете.
Первый - император всероссийский, Павел.
- Это как понимать? Он же сумасбродом был. Неужели я на него…
Впрочем, в профиль немного…
- Не обижайтесь; кое-что он успел, и вовремя успел, и для культуры русской тоже. Кстати, об искусстве: в городишке том неплохая галерея, да и музей местный хорош, и люди туда ходят!
- Ты же, кажется, туда ездил не по музеям шляться… хвастай, что закончил!
- А разве Вы не знаете, что я из-за Алисы…
- До Волги докатился? Не хочу знать. Впрочем, тем более; на такой волне можно замахнуться на многое.
- Шутите, Павел Андреевич…
- Какие шутки! У меня всегда после очередного скандала с очередной бывшей такая энергия выливалась на холсты, столько эмоций... через край лезло, а ты…
Тебя с неба помазали - не совсем, правда… так, вскользь по макушке пришлось; ну уж извини, говорю как есть! – цени, и не оправдывайся. Прошёл слушок, ты всё порвал… неужели, правда? А вот Павла Андреича я тебе ещё припомню…
- Закончил одну только вещь, да и новая всего одна появилась, а остальное в печке местной сгорело. Там печное отопление – самое настоящее, натуральное; горит замечательно, колоссально горит, тяга сумасшедшая!
  С нашим братом-художником как-то не довелось пересечься, но одну встречу до смерти помнить буду. Представьте: провинциальный бар, накурено так, что дым глаза ест, зашёл поздно; столики заняты, три или четыре сдвинуты. Одно место за крайним придвинутым столом освободилось прямо перед моим приходом; я и плюхнулся; и не помню потом, кто кому наливал…
Всё тянул и тянул «Кровавую Мэри» из своего стакана, и вот сидевший визави меня за минуту вычислил, кто я и что я, и отчего пью, и вычислил так, как по стенке размазал, в минуту бросив в лицо всё своё пренебрежение ко мне.
Настроение у меня тогда было никакое, работа не шла, да и Алиса, будто рядом, перед глазами, стояла.
  Не удавалось мне выражение лица её запечатлеть!
  Да Вы угадаете это её состояние; вот вспомните: когда мелькнёт некое торжествующее и лукавое вместе с тем нечто в глазах её, да с еле заметной улыбкой в полуобороте, когда неспешно отвечает на приветствие, лениво, но всё же с ожиданием некоторым: а какова реакция на её небесное явление, будет ли продолжение, будут ли комплименты?
У меня десятки эскизов собралось… всё не то! Кажется, в одном только что-то похожее на ожидаемое состоялось, да и то как-то неубедительно, и вот это и не давало мне покоя.
И под тоску такую, под нескончаемый жестокий коктейль этот… на тебе – раз! Живи на здоровье… как пощёчина!
Так после этой встречи я неделю к холстам не прикасался. Бродил в лесных окрестностях, в поля пробирался на весь день и до ночи, к рыбакам набивался в помощники...
  Есть что на Руси посмотреть!
  Километров пять вдоль Волги от городка – леса непроходимые, и вдруг как бритвой обрезает – поля, куски непаханой земли, по балкам редколесье. Склоны оврагов в травах степных... куда там ароматам парижским!
Однажды карабкался по обрыву – а обрыв попался замечательный! - но так и не смог его одолеть; ездил паромом через Волгу на левобережье, там уж настоящие поля подсолнечника и кукурузы; виды такие, что голова кругом. Но больше запал в душу обрыв этот.
Кстати, вторая моя вещь, новая совершенно, как-нибудь захвачу показать…
  Алексей всё говорил и говорил, но Павел Андреевич, глядя на него сквозь толстые стёкла очков, слушал теперь как сквозь сон, вдруг припомнив первую свою встречу с ним.
  В то лето удивительно цвели липы, и в то лето он остался в Москве.
  Летний сезон – пора выездов художников на этюды, подальше от городского шума, но вот местный директор школы, его старый, хороший приятель, попросил занять нескольких учеников своих, которым не светило отдохнуть в оздоровительных лагерях, на полтора месяца… короче, присмотреть за ними в Москве. И он занимался с ребятами рисунком и композицией, знакомил с историей мировой живописи, водил по московским музеям и галереям, знаковым для себя местам своей любимой