Импровизатор из Поволжья

факультатива?
- Меня литература больше интересует, Борис Евгеньевич, но Алла Николаевна как-то неинтересно рассказывает, как будто опять ведёт свой урок, и потому я хожу в библиотеку. Там интереснее. И потом, там можно прийти в любое время, когда захочется, а мне после уроков оставаться в школе нельзя, мне домой надо.

- А у меня уроки интересные? Скажем, так: интересней, чем у Аллы Николаевны? Что ёжишься? Да ты не беспокойся, останется между нами, мы же не в школе.
- У Вас, конечно, интересней... Только зачем Вы Петьку за голову... У него потом на истории уши...
- Эх, Семён, будь мужчиной! Преснятина у нас в школе, даже поспорить не с кем и не о чем, да и ваш брат не подарок... А ты вот Витьку подымешь, пусть не за голову, а хоть как-нибудь? Чем вы там на физкультуре занимаетесь, что все хилые растёте? Я вот в детстве - был такой же, как ты! - дом помогал отцу строить, каждый день по двадцать, а то и по тридцать тачек глины вывозил, когда он фундаменты с подвалом закладывал, и это снизу. А в обратную - кирпич, мешки с песком... А когда стены начинали ставить, так мне во сне эти кирпичи снились, а ты в библиотеке пропадаешь.
  Ну да ладно, тебя уважать можно, но выскакивать из-за парты... Мой дед рассказывал, как в его время в школе розгами секли, на гречку коленками ставили. Демократия хороша в обществе равных, и не в школе, это точно. Ты как-то упомянул, что спешишь после уроков домой, так я тебя не задерживаю. Только глянь эту книжку, академик, может, что своим родным соорудишь.
И Борис Евгеньевич засунул в ранец Сеньке томик новенькой "Занимательной физики".

Глава 4. Отец и русская литература

  Как иногда поворачивается судьба человека...
Вот, кажется, мелочь, просто камушек в воду, а круги от него идут до берега, и вызванные к жизни процессы, не имеющие ничего общего с побудительными мотивами, пишут уже иначе жизнь. И даже теперь, когда приходится чувствовать себя неугодным обществу, скользит иногда по памяти такая мелочь, что поневоле думается: а вот не будь её, этой мелочи, что бы случилось, как бы дальше печаталась история человечества, или какого-нибудь отдельно взятого человека? Не будь этой "Занимательной физики", может быть кое-кто и прошёл бы мимо многих замечательных вещей, но Это случилось, случилось, и теперь уж не повернуть вспять время...
  Взять ту же муху... Ну что ей стоило попасться в паутину на час или хотя бы на полчасика попозже...
Понятно же, Семёна проводили по-человечески, но всё же в третьем часу ночи, и потому выспаться не пришлось... из-за какого-то насекомого, и в мыслях какая-то неустроенность, отсутствие равновесия, какой-то гармонии, что ли...
Да, без работы уже три недели, деть себя некуда, городок маленький, и этот ресторан совсем некстати. Тридцать три года, сидишь на шее матери... стыдно! А ведь вчера он и доброго утра ей не пожелал, и не видел почти сутки... проспал опять!
Что же это творится, и куда мы катимся, господа-товарищи? А ведь такие надежды подавались в своё время!
А ничего, надо приводить себя в порядок, а значит, лезть в погреб за рассолом, мутными глазами смотреть на смеющееся утро, понимая, что жизнь не удалась...
  Но сознание требовало от взъерошенной личности несколько иного: чем же закончился вечер... кем стал его одноклассник Витёк... что ему расскажет Серёга на этот раз... и главное: каких всё-таки масштабов прогремел скандал?
  Кстати, что там физика-химия говорят о нейтрализации действия спиртов в утреннее время на человека среднего возраста и средней же комплекции... так ли уж нужен огуречный рассол? Чем современная наука может помочь простому человеку?
  И вдруг его как насквозь пронзило: он вспомнил, что мать просила запастись картошкой на зиму, выделила деньги... целы ли? Превозмогая головную боль, полез было шарить по карманам своего более-менее приличного пиджака, сразу же обнаружил целёхоньким свой старенький кошелёк с аккуратно сложенной вчетверо синенькой банковской бумажкой. Но рядом с ним в кармане развратно возлежала хрустящая, пахнущая типографской краской денежная пачка с новенькими купюрами...
  Да, всё же иногда приходилось признавать, что таким образом небольшие суммы изредка перепадали после ресторанных возлияний от ресторанного сообщества... так, на приведение себя в порядок, не более того, но столько... Что же случилось накануне?
Единственный раз в жизни приходилось видеть Семёну пачку денег, упакованную банковским способом, когда отец, в очередной раз вернувшись с севера, при сыне нанимал бригаду шабашников для капитального ремонта старенького деревянного дома. Но это давно было, ещё при Советской власти, да и пачка была из рублёвых купюр, старых, мятых...
  Семён попытался сосредоточиться, прошёл к рукомойнику. Зеркало отразило по-детски растерянную, чуть припухшую после сна физиономию с наивными, широко и вопросительно раскрытыми большими, серыми глазами.
  В памяти упорно крутился модный шансонно-ресторанный мотивчик, улыбчивые лица знакомых... несколько вопросительное, с неподдельным интересом в глазах, лицо Витька... конечно же, Валерия в роскошном жёлтом платье, приятель-официант, и... всё! Остального как будто и не было.
  И вдруг Семёну вспомнилось, как он из библиотеки украл книгу в золотом переплёте, поразившую его ещё в детское время и на которую он чуть ли не молился потом почти неделю. Тогда случайно брошенного взгляда отца в его глаза и на обложку было достаточно, чтобы этот том тайно вернулся на библиотечную полку на следующий вечер. А когда отец уехал на заработки, через три месяца из Сибири пришла тяжеленная посылка, и не было там ни письма, ни обычно вложенной десятки, ничего лишнего, только книги, двенадцать томов в золотых переплётах. Два месяца после этого счастливый ребёнок как никогда торопился после школы домой, забыл даже свою любимую библиотеку, и с головой уходил в эти книги.
  Мать на цыпочках пробиралась в его комнату, и всё понимала; да, не мешала ему, когда он, представляя себя одним из героев знаменитого романа, совершал дерзкие подвиги, тонул в болотах Амазонки, воевал с пиратами, спасал красавиц из чёрных лап злодеев, вёл своих товарищей на борьбу во имя независимости очередной своей несчастной родины...
  Уже повзрослев, и даже начав работать, Семён иногда доставал с полки все двенадцать томов, не спеша раскладывал их на бывшем своём ученическом столе, как будто нехотя брал по одному в руки. Книги уже не казались тяжёлыми, как в первый раз, когда он распаковывал посылку, и уже не было нетерпеливости и желания узнать окончание чудесной истории знаменитого француза, нет! Не спеша просматривая оглавления, он выбирал понравившиеся в своё время места, перечитывал одну-две главы спокойно и вдумчиво, и опять возвращал их на полку.
  Позже он переключился на русскую классику, она показалась ему не в пример изящнее, а почему, было неясно. Потом, спустя год, вдруг сделал открытие: Пушкин, Толстой, Достоевский, Чехов шли в его душу напрямую, без посредников, а зарубежная литература существовала пусть иногда и в блестящих, но всё же в переводах. И он позавидовал прошлому веку, когда интеллигентная Россия изучала языки с пелёнок.
  Что случилось со страной, почему пришлось его родине забросить прежний уклад и тягу общества к классическому образованию, к мировой истории и к мировой же литературе, нашего героя не особенно волновало.
  Такое изменение его отношения к книгам произошло спустя примерно полгода после окончания школы, когда Семён вдруг ощутил нешуточный литературный голод. И если раньше его привлекало действие, приключения, интересные исторические факты, неожиданные обороты сюжета, то теперь ему показалось интересным не то, Что сказано тем или иным автором, а Как это сказано. Он заново открывал для себя русскую классику, перечитывал "пройденных" в средней школе великих писателей и поэтов, открывал и неизвестные для себя имена серебряного века русской литературы. Как-то напал на статью знаменитого в прошлом критика, который, рассматривая какой-то год, сетовал: "Да, Гоголь... да, ещё кое-кто... и всё!"
  А что же сейчас? Где вы, классики советской литературы, освобождённые Великим Октябрём от царского ига, почему вам-то не пишется с вашим методом социалистического реализма ну хотя бы так, как тогда, в тот год, раскритикованный известным критиком в прах ...
  Где вы, таланты, где?
Покупая иногда толстые литературные журналы, он невольно сравнивал "сегодня" и "вчера" и с необъяснимым злорадством думал: вот бы сейчас этого критика, сюда, в наше время, как бы он рассуждал...
  Такая тоска!
 Прошло время, интерес к современным журналам потух, но тем ценнее ему казались достижения прошлого России. За несколько лет перечитал всех русских классиков 19 века, что только удалось найти в своей районной библиотеке. Друзья и некоторые знакомые, зная о его пристрастии, дарили, или просто отдавали ему книги, сам он не обходил вниманием букинистический отдел единственного книжного магазина в городе, свёл знакомство с его постоянными посетителями. Некоторые книги обменивал, некоторые сдавал в магазин на комиссию.
  Однажды не поверил своему собственному счастью: академическое издание А. С. Пушкина (правда, без последнего тома) предлагалось обменять на "Королеву Марго" Александра Дюма, и эта книжка у него была!
Почему великая страна не могла позволить себе для всех страждущих издать хотя бы русскую классику, в голове не укладывалось. Уж кажется, Пушкин, гений, национальное достояние, его книги должны быть в каждом доме… ан нет; издания классиков иных, классиков марксизма-ленинизма, методики по их изучению заполонили магазин. Удивительным был и контингент двух его отделов - общественной литературе уделяли внимание только школьники, приходя туда наплывами за каким-то очередным изучаемым материалом, отдел же художественной литературы кипел всегда самым разнообразным народом: те же школьники, знакомые учителя, местная интеллигенция, трудовой народ, любители всех рангов и званий - от собирателей личных библиотек и до редкостных личностей, ищущих ту единственную книжку, ради которой, они, казалось бы, и живут на белом свете.
  В почёте ходили продавщицы и заведующая отделом художественной литературы, и её значимость могла сравниться разве что с известностью единственного продавца-мужчины, пожилого пенсионера, который заведовал небольшим отделом подписных изданий и букинистической литературы.
  Как-то, сдавая макулатуру и предвкушая разжиться несколькими книжками из так называемой серии "макулатурного" издания, он случайно подслушал, как одного школьника отчитывала заведующая магазином. Школьник принёс в качестве макулатуры несколько брошюр... и кого?.. Леонида Ильича Брежнева!.. неслыханный скандал... позор!
  В очередной раз, просматривая свои книжные богатства, Семён извлёк на свет и понёс в магазин роман известного советского писателя, бывшего участника Великой Отечественной войны. В магазине Семёна признали, но поразили совершенно неприятно: под большим секретом объявили - книгу взять на реализацию невозможно! Автор за непродолжительное время вдруг сделался диссидентом, эмигрировал за рубеж,