Импровизатор из Поволжья

серьёзных потребителей их продукции... цепная реакция запущена!
  В пику своей правоты мастер высказал напрямую вслух всё, о чём шептал весь городок: как скупаются земли, вырубаются сады, как люди лишаются работы из-за новоявленного миллионера. И вот пришёл черёд родному заводу закрываться...
  Скоро Семён получил уведомление о сокращении штатов в свой адрес, некоторые из поддержавших его на собрании получили такие же бумажки, и стал фактически абсолютно свободен!
Предприятие продержалось неделю, ничего поправить было нельзя, слишком много времени было уже упущено.
  Наступил крах. Некоторым коллегам "по оружию" удалось устроиться на местный маслозавод - как раз начиналась сентябрьская горячая пора, убирался подсолнечник, некоторые находили временную работу на яблочных плантациях, но Семёну пришлось труднее всех - слишком ярким было его выступление, слишком много обид и эмоций он выплеснул тогда, слишком хорошо он знал Гоголя и Чехова!
И теперь вместо того, чтобы бороться, искать пути выхода из кризиса, сидит на мятой постели и проклинает несчастную муху, бьющуюся в паутине в углу окна, бьющуюся изо всех своих несчастных сил, и таскается по ресторанам, распродавая свой неуёмный, непонятный талант дружкам... да, дружкам! - наконец-то нашлось, чем окрестить своих миляг-собутыльников... не друзьям, а именно дружкам.
И как быстро это произошло...

Глава 6. Начало падения

  Как трудно порой признаваться в собственных слабостях человеку…
  Дело случая!
  Попадёшься однажды в слабости своей, подсмотрит некий ловкач эту слабость со стороны, и захочет использовать её в своих целях, пока не натешится вдоволь, пока не будет распирать гордость: вот, могу руководить человеком, личностью, которая никого и в грош не ставит; и умён, и талантлив, и остроумен, когда захочет; но если захочу я... всё для меня сделает, всё, что ни попрошу.
  Так кто же из нас двоих значительней, весомей как личность, кто?
  И что ещё хуже: такой человек постарается доказывать своё неоднократно, при всяком удобном и неудобном случае.
  Совсем посторонний, некто Серёга Веткин никогда и не знал нашего героя в школьные годы, но сам лично имел талант особый: как побольше урвать от общего дела, от нововведений смутной эпохи, от необычного человека.
Знакомство произошло банально просто: на выпускном вечере бывшие уже десятиклассники собрались за столами под предводительством своих классных наставников-учителей. Спиртное тогда официально было не в моде, и столы были накрыты заранее, бокалы наполнили тайком; некоторые из любителей шипучих напитков утверждали, что это было Абрау-Дюрсо - его благородный, свободный дух витал в спортивном зале школы, где и происходило торжество.
  Танцевали; маленькая группка музыкантов непринуждённо исполняла известные композиции... В целом, прощание со школой проходило по накатанному сценарию. Разумеется, в конце празднества школьное сообщество было разбавлено некими непонятными личностями, в основном теми ребятами, которые закончили восьмилетку и теперь подвизались на поприще профессионально-технического образования; были и их дружки постарше. Не случилось у этих ребят в жизни такого праздника, потянулись и они на школьное торжество... тоска особого рода!
И тут под скатертями открывались напитки покрепче, и уже никем не контролируемый винный вольный дух бередил юные души...
  Скромный до времени Семён под влиянием разнообразных непонятных вин ощутил непреодолимое желание высказаться, пушкинская "Вольность" заговорила его голосом сначала светло и тихо, но потом... потом торжественно и необычайно звонко, так что по мере возрастания силы слов шум окружения стихал, и вот когда он добрался до ... и станут вечной стражей трона.., зал уже замолк, и последняя строка гения на несколько секунд расколола праздник.
  Бывшие тут же учителя и не сразу поняли, что случилось...
  Удивительным образом Пушкин встал на сторону выпускников, противопоставив себе учительскую массу. Один из пэтэушников это воспринял как сигнал к действию, взвился с места с гранёным стаканом в руке и прорвался к Семёну; тут уже задвигалось, зашумело всё вокруг, стали слышны новые тосты... за Семёна... за волю... за Пушкина... за всех на свете!
По сценарию, гуляние должно завершиться встречей восхода солнца на Волге, и это случилось; случилось, как и было задумано! Но теперь пэтэушник Сергей (а это был он с гранёным стаканом) уже не отходил от Сеньки.
- Вот здорово, как ты им врезал... и не придерёшься... Пушкин, говоришь? Ну да, кто ж пойдёт против Пушкина-то - кишка тонка!
А ты заметил, как директор прям позеленел? У-у-у... сморчок! Помню, как он меня распекал однажды, а тут как язык проглотил!
  Семён и сам не понял, как удалось собрать вокруг себя небольшую толпу. Народ раскололся на группки, уже выходили из школы, спускались к набережной по старинным кривым улочкам, и только почти на самом подходе короткая, но широкая улица Урицкого как упёрлась в дамбу. Это новейшее сооружение призвано было защитить город от весеннего половодья, и оно протянулось километра на четыре. Поверх была устроена прогулочная набережная, выставлены фонари; крутые спуски дамбы, облицованные бетонными плитами, ограждали чугунные решётки.

  Волга тихо катила свои тёмные воды, изредка пуская мелкие ажурные барашки пены к берегу. Редкие лодки рыбаков, наполовину вытащенные из воды хозяевами, как будто висели на цепях и жаловались на свою арестантскую судьбу, покачиваясь да изредка издавая негромкий металлический стон. Вдалеке горела огнями пристань, куда в дневное время причаливали небольшие пароходики и "Метеоры", и где уже наверняка выпускников ожидал бессменный сторож Матвеич, как всегда, чуть сутулясь, раскуривая свою знаменитую трубку и вспоминая прошлое.
  До революции городок славился ещё и купцами, торговля велась широко со всем Поволжьем зерном и скотом, маслом подсолнечника и местными целебными водами; рубили известняк на утёсах да отправляли на большие заводы. Десятки амбаров окружали пристань, за амбарами начиналась рыночная площадь... бойкое место! Иногда в ярмарки заключались миллионные сделки, продавались и покупались пароходы и помещичьи усадьбы, специально привозились для продажи рысаки со всей округи, и редкий купец не знал поимённо постоянных важных гостей города в то время.
  Минуло не так уж и много лет, но осталось всего два старинных, красного кирпича, амбара, пристань перенесли на окраину, ярмарки исчезли, рыночная площадь ужалась.
  Матвеич полюбил иные праздники, майские да октябрьские, да милые его сердцу гуляния школьников на выпускной, а других уже и не стало. И теперь его профессиональная бессонница подогревалась предстоящей встречей с молодыми людьми. Потом он проводит юную шумную ватагу взглядом, пока глаз будет различать в утреннем тумане фигуры ребят, набьёт ещё раз свою трубку самосадом с донником, но не раскурит, а оставит на следующую ночь, и ещё долго будет вспоминать свою юность... так долго, пока не уснёт.

- Меня Сергеем зовут... а я тебя почему-то не знаю. Здорово, стихами, как раз в точку! Слушай, у меня креплёное есть, давай отметим по-мужски, ребята мои гуляют со 2-ой школой, подтянутся к Матвеичу тоже, там и тряхнём. Ты куда после школы? Если не решил, дуй к нам в инструменталку на "Гидроаппаратуру"... спасибо скажешь! А ты стихов много знаешь? Почитаешь?
  Семён и не заметил, как оказался своим совершенно в другом окружении, но вот ведь странно: ему понравились эти ребята, понравились их редкие сборища; сначала они уходили к пансионату на утёс, выпивали креплёного, которое как-то раскрепощало его натуру. И вдруг почувствовал, что среди нового окружения, находясь под лёгким винным кайфом, он как бы становился самим собой. Его никто не смущал и ничто не стесняло, и потому мог высказаться обо всём на свете, и его воспринимали всерьёз, его слушали!
  Постепенно компания переместилась в местный ресторанчик... так, после зарплаты отмечали... уж и не знали, что; присоединилось ещё два одноклассника впоследствии. Напитки становились крепче, речи - язвительней, неуёмней.
А однажды Серёга поспорил с Сенькой, что именно он, Семён, не до конца высказывается, держит от друзей на сердце самое сокровенное. Не знал наш герой, что на отмечание очередной зарплаты был приглашён гость к ним в компанию, и гость неизвестный.
Много было тогда сказано тостов, много выпито вина; острым взглядом Сенька оценивал новичка, который говорил мало, всё только "да"- нет", и как-то не глядя на компанию, но зато больше других подливал именно в его рюмку. Да ещё вертелся спор в голове, а тут этот странный молчун.
  Семён решил расшевелить гостя, но как это сделать? Пока есть в тебе эта жила, пока вино ещё не сделало своего дела, пока речь льётся свободно, надо говорить, а тут такой индюк сидит! Да ещё Серёга шепчет сбоку: "никогда тебе не узнать, что за душа перед тобой, а ещё классику читаешь; вдруг у него какое горе?"
И вот, как-то пытаясь войти в образ новой, молчаливой личности, Семён закрыл глаза... представил на секунду себя таким же...
Наверное, беда душит... вон, взгляд какой тусклый... да и выпил всего полстакана... сок какой-то странный, полукрасный, тянет… Нет, ничего не расскажет, тут нужно нечто иное...
  А какие у него самого были несчастья?
  Когда мать не говорила три дня после сообщения об исчезновении отца? Наверное, только это. И он с закрытыми глазами стал в памяти своей собирать образ необычного гостя: подрагивает левым веком... руки нерабочие... но средний и указательный пальцы правой руки со следами желтизны... никотин... а тут не привстал ни разу, не вышел перекурить... щурится на свет... значит, носит очки, а пришёл без них...
  Спиртное не всегда действует расслабляюще, иногда заставляет концентрировать внимание и сосредотачивать его на мелочах, слёту понимать необъяснимое, что и не бросилось бы в глаза, будь человек в обычном состоянии.
Уж это зависит... нет, не скажу, не знаю; темперамент ли тут виной, особая ли психологическая организация индивидуума, либо ещё что, но только Семён по каким-то незаметным признакам вычислил, пусть и не в последнем приближении, сидящего перед ним человека. Медленно открыв глаза, прямо в лицо ему и выпалил:
- Вот ты тут сидишь передо мной, думаешь, что пришёл развеяться, но даже это сделать не в состоянии; душой ты - там, около своего полотна. И зачем тогда пришёл? Всё равно мучаешься; мучился бы уж в одиночку, наедине с эскизом...

  Сидевший перед Сенькой как-то дёрнулся, потянул руку к бутылке, и торопливо, как от великой жажды, опрокинул остатки содержимого в свой стакан и в один мах выпил:
- А ты почём знаешь? Что мне, художнику, тут, среди работяг, делать?
- Как раз тебе среди нас и место... Ты думал спрятаться от своего мучения за стаканом, "средь шумного бала, случайно", но я не выношу, когда... Ты же ни разу мне в глаза не посмотрел, только рюмку мою пустую видел... тоже мне... б о г е м а! Значит, один раз, не глядя на меня, выпить не зазорно, а в глаза мне посмотреть разок... чести много? Да пошёл ты...
И Семён вскочил так, что стул за ним опрокинулся, и вышел на свежий воздух.
  Возвращаться в ресторан уже не