Рыбачий

телефонной тишине.
– Она мне сейчас позвонила. Номер мой узнала у Ромки. Помнишь Романа? Он еще свой мотоцикл разбил в хлам! Ну помнишь?.. Нина умерла… Вчера были похороны.
– Как это случилось? – спросил я после недолгого молчания.
– Домашний аборт. Заражение. Она же через полгода после выпуска вышла замуж. Это мне Светлана рассказала. Он был старше на пять лет. Родила девочку. А потом мужик загулял. Она не захотела второго ребенка.
– А что с девочкой? С кем она теперь?
– Мать забрала. Ее мать. Ты же помнишь. Молодая такая женщина. Там семья хорошая, поднимут. Светка сказала, что еще позвонит. Извини, что разбудил… – Частые гудки прозвучали многоточием.

Весь сон разлетелся вдребезги. Я отправился на кухню. Сварил крепкий кофе. Выключил лампу под зеленым абажуром, и отдернул занавеску. За окном спала улица под дежурным желтым светом. Нахлынули воспоминания. Помочь сейчас уже нечем. Но я почему-то подумал, что во всем случившемся есть и моя вина. Что-то я тогда сделал не так, как следовало. А сделал так, как обычно делают многие. Отошел в сторону. А поступи я так, как делают немногие? Или единицы. Что изменилось бы? Танго всегда танцуют вдвоем. А жизнь? Для жизни вдвоем тогда у нас не было еще ничего. Даже меток мы не успели оставить. Она искала. А я? Влюбленность – еще не повод. Это только некий шанс. А шанса мне не дали. Я был тогда еще маленьким…

На третьем курсе Ояр закрутил роман с Корой. Она была на год младше, училась в другой группе нашего курса. Он не сразу представил ее мне. Она, со слов моего друга, сначала не могла понять, почему он не познакомит ее с друзьями, а после уже не спрашивала. Знаю только, что они договорились не торопиться.
– Кора сейчас у мамы. В Ленинграде, – именно так он называл этот город по привычке, – прилетит послезавтра. Просила обязательно встретить. Сказала, что будет сюрприз. Сейчас вот надо еще кое-что купить. А Вера? Слушай! Ты не хочешь рассказать?
– Пока все на месте. Она сейчас у мамы. В Резекне. Похоже, устроили женсовет.
– Но вы хоть любите друг друга?
– Иногда мне кажется, что это дружба. Но она не отпускает. Она хорошая.
– Прикипела, значит, – Ояр мастер красиво пошутить. – Значит, не отпустит!
– Жаль, что сейчас нет времени. А то пообедали бы, – это я сказал на всякий случай. У Курта замечательный шеф-повар. Его коронное блюдо – рыбная селянка. Суп из лосося, судака и угря. Вся рыба только местная и только свежая. Готовят по средам. На эту селянку, ушицу с богатой историей между прочим, постоянные клиенты записываются здесь заранее. Сегодня была среда.
– Совершенно нет времени, друг. Столько дел… Ба! Слушай! Вспомнил… Если твоя Вера согласится, ты предложи ей неплохой однодневный отдых у моря – воздух, солнце, красивые места. Запоминай или записывай, – и Ояр подробно рассказал мне маршрут. – Уверяю тебя – не прогадаете! Только вот одна странность. Хозяин очень любит сгущенку с сахаром. Просто обожает!
Быстротечный летний ливень, словно по команде прекратился, оставив после себя лужи и потоки воды на перекрестках…
*******



[b]Глава 1[/b]

Старик

5-е августа 2012 года
Поезд уходил от перрона с негромким стоном, будто с натугой. Последний вагон медленно заворачивал вправо по ленивой дорожной дуге, пока вовсе не скрылся за дальним закрайком соснового леса. Вдали еще какое-то время слышались странные звуки. Потом пропали и они, оставив над пустым перроном едва слышное дыхание ветра да сухую трепетную возню галки на высоком столбе. Птица еще немного потрудилась над своим оперением, одернула крылья, словно проверяя работу. Потом громко крикнула что-то важное в мой адрес – вокруг не было ни души, – и, удовлетворенная, снялась с места и улетела.
Накануне здесь прошел сильный дождь, может быть даже с грозой, которые, как известно, довольно частые гости в августе. Но сейчас после дождя остались только следы – сильные промоины по краям насыпи перрона. Хорошо отмытая от пыли листва придорожной сирени заблестела. Темные, словно шрамы с засохшей кровью, трещины в ржавом асфальтовом покрытии под ногами стали еще ярче.
       Мое одиночество не показалось мне странным – в воскресный день в этот час не нашлось бы желающего покинуть домашний уют дачи, чтобы отправиться куда-либо еще. Все желающие отдохнуть уже прибыли в поселок ранее с сумками, полными провизией, с детьми, вечно желающими перемен, супругами, тщетно пытающимися хоть малую толику отдохнуть от городской суеты и друг от друга, и единственными радостными здесь существами – домашними животными разных мастей и нравов.

       Как же давно меня здесь не было. С того времени детская, толком не окрепшая еще моя память сохранила деревянную станционную постройку неизменно буро-желтого цвета с грубо окрашенными скамейками под навесом и низким окном, забранным ржавой решеткой, казенной вывеской сверху на полосе крашеного, покрытого ржавыми пятнами, железа. Скамейки всегда были темно-зелеными, а за окном станционной будки тогда угадывался неяркий свет. В маленьком, – почему-то всегда они располагались на высоте ниже пояса, и оттого, покупая билет, надо было низко поклонится, – в маленьком открытом окошке, величиной с ячейку решетки, можно было купить билет, бросив мелкие монеты на щербатое керамическое блюдце с потертой глазурью. Из окошка почему-то всегда тянуло воздухом с легкой примесью печного дыма – влажный морской воздух заставлял часто подтапливать в помещении кассы круглую печку, обтянутую выкрашенным серебристой краской железом. Эти станционные постройки, одинокий пакгауз чуть поодаль с потемневшими от копоти стенками и неизменным большим ржавым навесным замком на широкой двери, полосатые столбы близкого переезда, и даже цветочная клумба с доживающими свой короткий век цветами, все это когда-то, возможно не так уж давно, обновлялось, перекрашивалось не раз. Но только не этот асфальт под ногами. В давние времена, когда я еще не знал истории, я слушал интересные рассказы бабушки. В счастливые дни, когда приезжал сюда с родителями, всегда почему-то представлял себе, как эту узкую дорогу на невысокой насыпи укладывают викинги. Почему именно викинги? Не знаю. Может потому, что они в моем не окрепшем еще сознании оставались всегда сказочными героями, с которых нужно брать пример. Они ее мостили из плоских камней, найденных неподалеку в карьере, подгоняли их плотно друг к другу, но, несмотря на все старания, всегда оставались границы и даже небольшие промежутки между ними. Камни всегда казались мне основательно выложенной, прочной дорогой, ведущей неизвестно откуда и неизвестно куда и зачем. Почему-то я всегда передвигался по ней, стараясь не наступать на трещины и промежутки. И вековой памятью разлеглись по ту сторону дороги невысокие, пологие дюны, щедро заросшие коренастым сосняком. Этот лес сумел отстоять здесь свое право на жизнь в борьбе с частыми крепкими морскими ветрами, несущими холод и соль. Пышные заросли красноватой ивнянки, бархат вересковника и светлые песчаные проплешины укрывали песчаную землю.
       Как давно меня здесь не было…
***

[i]И память тут сыграла шутку.
Казалось, вышел на минутку,
Но получилось – навсегда,
И здесь не быть мне больше...[/i]

В первых числах августа я сошел с поезда, проводил его шумные вагоны, дождался пока растворится в воздухе скрипучий колесный говорок. Все правильно, как рассказал мне по телефону Ояр. Даже та куча странного грубого песка, которым подсыпают по сторонам дорожную насыпь или пытаются латать старый асфальт перрона, лежала именно в том месте, справа от окошка «Касса». Лежала долго, успев обзавестись больной на вид порослью флоры вокруг плешивой макушки. Над окошком ровно выведена, траченая временем, надпись крупным шрифтом черного цвета – Zveiniekciems. Но мне было давно известно, что это название частенько сокращали для удобства – Zveinieks, Рыбачий.
Цель моего путешествия лежала где-то в невысоких дюнах за пустошью.
***

Я стою на краю грунтовой дороги, ведущей в сторону берега. Вокруг прекрасные виды. Чистый, напитавшийся ароматом йода, воздух, и ощущение предстоящей встречи с неизвестным.
Если бы мне это сказал не Ояр, а кто-нибудь другой, я ни за что не поехал сюда. Ну в самом деле: «…поезжай электричкой на станцию, прогуляешься по сельской дороге, с левой руки будет дом с дощатой крышей и большим якорем возле калитки». Наверняка я бы принял это за глупый розыгрыш. Но надо было хорошо знать моего друга. Он никогда так не шутит с друзьями. И что это за нелепая сгущенка? И теперь я стою на обочине дороги с сумкой, набитой жестянками – мечтой сладкоежек.
Мне пришлось отправиться сюда одному – Вера так и не смогла вернуться из Резекне. Позвонила, рассказала все новости. Мама купила новый ноутбук, и ей понадобилась помощь в освоении неизвестной техники.
       Во всяком случае, все обещанное как-то складно сбывалось. Горожанин сразу же оценит всю прелесть воздуха, который дарит близкий морской берег. Его заполняют тихие звуки – ровный белый шум соснового леса, голоса пчел, тугой маслянистый бас шмеля над клевером, тонкий шелест высокой травы и бесконечный стрекот невидимых кузнечиков. Солнечные лучи, не замутненные городской пылью, ложатся на листья, на траву, на мир. Справа от дороги – плоская гряда заросших песчаных холмов. Она тянется вдоль железной дороги, и теряется за поворотом. Невысокие сосны прижались спинами к холмам. Под кронами старых деревьев – пышные заросли высокого ракитника. Его стволы переливаются на солнце бурым цветом, светло-зеленая листва удачно дополняет картину. Под ними – сплошной ковер цветущего вереска. Между его пышными кустами пробиваются вытянутые серебристые пряди щетинистой осоки. Легкий ветерок теребит ее тонкую блестящую листву, как утренний бриз волнует море. Свет играет с тенью, тень – с цветом. На расстоянии, там, где солнечные лучи проникают под полог легкого полумрака в зарослях ракит и падают на рыжевато-бурую поверхность выгоревшей за лето травы, там, в тени, словно притаилась на отдыхе беременная самка диковинного зверя муругого окраса. Ее полное брюхо то тихо вздымается, то медленно опадает при дыхании.

       Пройдя около сотни шагов по щебнистой дороге, я понял свою ошибку. Для прогулок по загородным маршрутам надо прежде всего подумать о хорошей обуви.
       Дорога старая, накатанная. То и дело под ногу попадается острый камень. По колее идти неудобно. Одна нога всегда попадает ниже другой. Оттого шаг кажется какой-то нездоровый, сбивчивый. Обочина ровная, но густо заросла травой – лопух, колючий чертополох, мать-мачеха и острая осока так и норовят спутать ноги прочной листвой. Скоро я сделал для себя небольшое открытие – мы так часто не задумываемся о той жизни, что скрывает от нас растительность, – то и дело под ногами проскочит прыткая ящерица, два раза я вынужден был остановиться, чтобы не наступить на медянку. Услышав меня, они замирали, притворившись мертвыми. Возле деревянного забора, на большом гранитном валуне, грелась на солнце гадюка, свернувшись вдвое. Она никак не реагировала на мое появление. Как уставшая от жизни собака, задремавшая после обеда.
       Поселок,