Рыбачий

порываясь ближе рассмотреть лошадей, несмотря на бурные возражения няньки.

Месяц спустя, ближе к вечеру воскресного дня, в поселке собрали сход возле дома старшины, на поляне с плотно вытоптанной до корней дерновиной. Старики расположились на скамейках, бабы – кто на чем. Дети затеяли странную игру рядом, пока их не угомонили, когда на круг вышел Альберт Нагель – невысокий, моложавый, крепкий на вид мужчина лет пятидесяти, темноволосый и хорошо выбритый. Парочка самых бойких девушек в тени ракиты, толкая друг дружку локотками, стали негромко обсуждать невиданный еще летний покрой светлого костюма приезжего. Нагель представился, коротко рассказал о семье, и перешел к главному вопросу – планах на ближайшее будущее. Как рассказывал дед, у Альберта были широкие планы. Он выкупил все поселковые участки земли, снизив обременительную плату для арендаторов до одного рубля в год. И приобрел определенные участки земли вокруг поселка, чтобы выбирать будущих застройщиков. Предложил рыбакам войти в товарищество, выбрав бригадира, а все материальные вопросы – покупку и ремонт лодок, материалов, сетей, топлива – решать с ним. По его словам, время неорганизованных рыбаков подходило к концу, поэтому надо было решать уже сегодня. Как оказалось, речь старшего Нагеля оказалась пророческой. И в этом наши рыбаки вскоре убедились, когда известных нам рыбаков в соседних поселках стали прижимать по всем статьям…

       Там, на краю поселка, в том месте, где гранитные валуны выходят из песка уже не поодиночке, а кучно, была самая высокая в окрестности дюна. И на вершине ее я любил сидеть и наблюдать за морем. Пришлось даже место оборудовать – уложил плоский камень, найденный у подножия дюны, на камни поменьше – получилась неплохая скамья. Если дождаться той короткой поры вечером, когда солнце еще только собирается укрыться за убегающим вдаль горизонтом противоположного берега залива, падая аккурат между двумя купами далекого, едва различимого леса, и внимательно наблюдать, как остывающий солнечный диск приближается к темной полоске растительности, можно поймать момент, когда светило прилипает к ней и вскорости как бы расплывается между вершинами, словно патока на солнце. Тут же едва ощутимый ток воздуха слегка освежит лицо, а потом, уже немного окрепнув, затянет свою неслышную песню до вечерних сумерек.

       У моего друга Олафа – а он на два года старше меня – был замечательный дед. Теодор Озолс старший, как любил он себя называть. Матери Олаф не знал. Этот момент в семье не любили вспоминать, но, насколько мне удалось услышать от самого Олафа, мать бросила его едва ему исполнился год, и удалилась с новым избранником в столицу. Бабушка Олафа, успевшая к тому времени привязаться к молодой женщине, не смогла простить измены, отсутствия любви и сочувствия к родному ребенку, слегла и больше не поднималась с постели, потеряв всякий интерес к жизни, и покинула мир спустя три месяца. Сейчас уже трудно сказать, какое решение приняли мужчины на семейном совете, но, как оказалось, оно было правильным. Гвидо, отец Олафа, выходил на лодках в море за рыбой с бригадой, работал на берегу. Теодор, неплохой плотник и механик, тоже не сидел без дела. Но самое замечательное было то, что, когда Олаф стал подрастать, дед начал давать ему уроки чужого языка. Ну и мне тоже приходилось выслушивать странные «назидания», как выражался Теодор, когда наши успехи тормозились. Поначалу английский язык давался с трудом; но и дед, внезапно почувствовав в себе талант учителя, не торопил нас, настойчиво направляя на путь к истине. Если бы только мне знать заранее, какую роль сыграет чужой язык в моей судьбе! Я же был мальчишкой, которого интересовало все происходящее вокруг: работа рыбаков, женщин, занимавшихся починкой сетей, кузнеца, гремевшего в кузне своим железом, ремонт парусов и лодок. И кроме того, я никогда не забывал еще одно свое занятие. В короткие моменты времени я продолжал свои наблюдения. Я наблюдал и запоминал изменения в погоде, пытаясь найти следственные связи между переменой ветра, изменением облачности, температурой воздуха и волнением на море, что плескалось у меня под ногами. Когда к вечеру я прибегал в дом к Олафу, Теодор, вглядываясь в мои глаза, улыбался, слегка приподнимая, одними только густыми бровями, и приговаривая несложную английскую фразу. А потом начинал в виде урока очередную свою историю о морском деле. У Теодора на полке лежали, сильно потертые по углам, несколько тонких книжек на чужом языке. С картинками и короткими предложениями под ними. Они здорово помогали нам с Олафом в освоении языка. А тогда, в прошлом, уже после своего возвращения, Тед рассказывал о своем хождении за море своему сыну. О том далеком времени, когда молодой Тедик отправился искать, как он говорил, свои паруса, я узнал уже от Олафа. Теодор, в то время безумно молодой, сильный, узнав, что в столичном порту можно было найти работу и, если повезет, попасть в команду торгового судна, собрав чемоданчик, после коротких прощаний отправился в столицу.

       Это было время, когда заканчивалась эпоха парусов на море, тихо уступая место зарождавшимся судам с шумными паровыми машинами. Тедику повезло. Повезло познакомиться с разговорчивым ватершаутом, рассказав ему о своей мечте. Несколько вечеров Теду пришлось выслушивать присяжного наемщика обо всех тяготах и опасностях работы молодым матросом, о том, как многие, не выдержав трудностей, разрывали договор и возвращались на берег. Корабельный наемщик открыл Теодору тайну, о которой стараются лишний раз не рассказывать, о том, сколько калек списываются, сколько погибают от несчастных случаев. И в этом заключалась не добрая оборотная сторона, истина того романтизма, связанного с парусным флотом, о чем часто не задумываются до времени.

       И Теодору – а ему в тот год исполнилось девятнадцать лет – повезло еще раз, когда он попал на борт почти нового небольшого торгового судна с красивым названием «Veneta». Судно с черной трубой, украшенной широкой красной полосой, и довольно чистой палубой, пахнущей еще краской, три года – не срок. Возле двери в рубку, с правой стороны – крупная медная шильда – указан год и место постройки судна «1877 Germaniawerft Kiel Krupp».  По неписанным правилам в обязанности самого молодого матроса входила уборка палубы и поддержание на ней должного порядка. Теда определили в отдельное помещение, крохотную каюту, расположенную на средней палубе между каютой механиков и кубриком кочегаров. Эта каюта, по выражению Теодора, скорее походила на благоустроенную могилу, чем на место отдыха: продавленный, насквозь пропитанный грязью и потом многочисленных постояльцев, матрас; духота, едва подсвеченная подслеповатой лампочкой под потолком; громкие разговоры и ругань кочегаров по вечерам за тонкими переборками и постоянная мелкая вибрация, исходившая от машинного отделения. Пристроив свое нехитрое имущество в рундук под койкой, Тед дотянулся до лампочки и протер ее тряпицей, найденной на крохотном столике возле изголовья. Стало немного светлее, но духота осталась. Раздался стук в дверь, и тут же створка отодвинулась в сторону – из-за экономии места все двери на палубе были раздвижными. За дверью стоял боцман – человек небольшого роста лет сорока пяти в морской форме, несколько полноватый, но крепкий на вид, синяя фуражка с черным околышем и треснувшим козырьком лежала блином на круглой голове, свернутый матрас в руках. Не сказав ни слова, он сделал знак рукой. Тед быстро свернул убитый матрас, положив сверток рядом с собой на пол, и сразу же раскатал обновку на койке. Тут же оказалась довольно чистая подушка и застиранная, но чистая простыня и тонкое одеяло. Боцман взглянул на лампочку, на Теодора, хмыкнул что-то в прокуренные усы. «Обед всегда по расписанию. Кок принесет… Приборка здесь твоя. Гальюн в конце коридора. Распоряжения отдаю только я! – Вынув из кармана часы на цепочке, добавил: – Через двадцать минут явишься к старпому. Он посмотрит на тебя…» Указав пальцем на брошенный грязный сверток, махнул рукой, иди, мол, за мной, и вышел, оставив после себя запах хорошего трубочного табака…

       Время, время, время… Великий созидатель и великий уравнитель. Как интересно все получилось у Теодора. В конце прошлого века он отправился на поиски своих парусов, а спустя полвека, пройдя своей дорогой, вернулся к родным берегам, помог и нам найти тропинку в жизни. Для него время приготовило испытание водой и проверкой на прочность, крахом судеб человеческих, переделом их отношений и всего мира целиком. Нам же пока все это было неведомо, у нас только разгорался интерес, мы еще учились жить в своем мире, в своем времени.

       Первый раз я вышел в море, когда мне было десять лет. Волновался, что откажут, не возьмут. Придется уговаривать или что-то доказывать. Иногда мне приходилось видеть, как рыбаки в артели о чем-то начинали спорить, убеждать друг друга. Но я хотел, чтобы к моему мнению, хоть сейчас и не очень значительному, прислушались и решили. Потому что это было серьезно. А доказывать и выкручиваться не хотелось, вернее, я еще не умел. Но если просить, то надо было придумать подо что. И я решил сказать правду. Накануне вечером я тихо сидел в своем углу, делая вид, что занят ремонтом мышеловки, и прислушивался к разговору отца с дедом. Они обсуждали, как удобнее распланировать подходы к сетям. Дождавшись, когда возникла пауза в разговоре, я выложил свою просьбу напрямик.

      – Слышишь, отец, наш Петер хочет идти завтра с нами. – Отец сначала посмотрел на деда, а потом перевел взгляд на меня и продолжил. – И что же нам делать?
      – Я думаю, сначала надо прислушаться, – дед всегда говорил так, когда, зная уже наперед решение, давал возможность высказаться до конца, – а уже потом можно будет решить. – Но мне со своего места было хорошо видно выражение его лица. Простоватое на вид, но с хитрым прищуром глаз. Отец и дед сидели за столом и смотрели на меня.
      – Похоже, завтра свежий ветер не даст дойти до дальней банки, – отец говорил серьезно, но, когда он отвернулся в сторону деда и стал водить по столу пальцем и показывать деду, как он планирует маршрут, я понял, что мне откажут, – а нам туда обязательно надо добраться. Салака там – первый сорт, – жаль терять. А с тем ветром выбирать сетку, да с парусом управляться – парни наши запарятся, – да и в лодке места мало.
      – А к обеду еще дождь получится. Так что нам работать быстро надо. Рук все же хватит, но рыбу возьмем, сеть, а места, твоя правда, Рома, в лодке совсем мало, да и парус, – я уже понял, что и дед стал подыгрывать отцу, пытаясь отговорить меня. Или проверял меня.
      – А я говорю, что завтра будет хорошая погода. Северо-западный ветер, самый рыбный. И места в лодке всем хватит. Даже рыбе, – тут я понял, что про рыбу я немного перебрал. Тут надо было про погоду развернуться для убедительности. Я смотрел отцу в глаза, понимая, что решает здесь и сейчас он, а они, отцовские глаза уже не смеялись, они смотрели серьезно. – И я пойду с вами! И докажу…

      – Слышишь, отец, наш Петер нам докажет. Петер ставит условия. Что бы это значило, дед?
      –