Рыбачий

прицепились древесные опилки и тонкие кучерявые стружки. На самодельной, плетеной, кожаной подпояске я заметил какую-то вещицу, но не успел ее рассмотреть.
– Ты все-таки вернулся, мой мальчик, – повторил старик, отряхнув рукой стружку…

С меня будто слетело наваждение. Ну конечно! Я видел эти глаза! Вера собирала альбомы с живописными репродукциями. И перед своим отъездом показала мне вновь приобретенный подарочный вариант подборки работ мастеров трехвековой давности. Большой формат, отличная цветная печать, масса репродукций. И там я увидел один портрет, потрясший меня. Человек изображен на полотне до пояса, в темных одеждах, слегка развернувшись. И смотрел прямо на зрителя. Я еще поспорил тогда с Верой по поводу взгляда этого человека. Но на портрете была еще одна деталь, бросающаяся в глаза. Она показалась мне почему-то второстепенной, неважной для композиции. Но только не для Ван Рейна.
Я пристально смотрел старику прямо в глаза, а на лице его играла та же улыбка, как и тогда.

       …Это было красивое, мое пятое балтийское лето. Дачники начинали сборы для возвращения в городские квартиры. Но август подарил еще одну неделю своего тепла. Мама отвезла меня на ближнее взморье…
– Как вы меня узнали?
– Долго живу на свете… – теперь старик не улыбался. Сейчас он выглядел уставшим.
«В этом поселке весело живут, – подумал я. – Интересно, что будет дальше».

…Мы с матерью долго бродили босиком по довольно крупному, хрустящему под ногами песку, я подбирал разные деревяшки, обкатанные трудолюбивыми волнами на песке и выброшенные на берег, представляя их сказочными сокровищами. Потом я плескался в мелкой воде, убегая от набегавших волн. Небольшая, но довольно глубокая лужа, отгороженная песчаной косой от большой воды, стала для меня настоящим чудом с ее живыми и довольно бойкими обитателями – разными рачками, какой-то мелочью с усами и острыми короткими хвостами. Зайдя в воду выше колен, стал охотиться на них голыми руками, выгонял на мелководье, подталкивал к краю родной для них воды, и на правах победителя поднимал из воды и старался рассмотреть многочисленные конечности и усики. В то время мне неизвестно было такое понятие – амнистия. Но почему-то было жалко смотреть, как медленно увядает их цвет на спинках, потом сложные ножки все чаще прижимались к телу, а из дыхалец показывались крохотные пузырьки, и я опускал их в воду на раскрытой ладошке и наблюдал неторопливое возвращение к жизни. Стоило только опустить ладонь чуть глубже, как одним резким движением хвоста они отталкивались и исчезали в донном мутном осадке мусора.

Через какое-то время я почувствовал усталость. Но глаза уже нашли новую цель, до которой надо было непременно дойти, исследовать, запомнить. Этот неширокий и малолюдный пляж пересекало устье небольшой речушки. Для меня это была речка, но на самом деле – неширокое устье довольно полноводного и глубокого ручья. Я сразу заметил странный оттенок воды, которую выносил в море ручей. На его дне лежал толстым слоем осадок всего, что собрала вода на протяжении своего пути – старые листья, кусочки набухшей коры, утонувшие сосновые шишки, ветки растений разных племен, всякий сор. Самое интересное я едва заметил в довольно глубоком месте, и мне безумно хотелось достать эту находку. Там, на дне, почти занесенная песком, лежала красная пожарная машина. На крыше кабины красовался какой-то полустертый номер, погнутая лестница бесцельно поднята кверху. Мама объяснила мне, что такие речки, протекающие через смешанные леса, собирают много того, что производят деревья, роняют в воду и отдают вместе с дождями.
Я тихо сидел на теплом песке и смотрел на движение воды в реке, а мама устроилась рядом на побелевшем от времени сухом стволе дерева и наблюдала за игрой чаек. Несколько мелких рыбешек показались из полумрака обрывистого берега. Но мне почему-то уже не хотелось охотиться на них. Рыба заметила мое легкое движение и стремительно скрылась из виду.

Мама сказала, что надо поспешить на поезд, чтобы не опоздать к обеду. Конечно, я пошел вперед, чтобы показывать дорогу. Очень скоро я нашел знакомую тропинку между дюнами…
– У тебя такие же глаза, как у матери. Вы тогда подошли к калитке, и твоя мать попросила воды у моей Марты…
…И теперь я вспомнил, как женщина в белом переднике вынесла мне из дому полную кружку. Тот квас из тяжелой керамической кружки с удобной ручкой приятно охлаждал губы и язык, попыривая в нос пузырьками. И мне казалось в тот момент, что нет ничего прекрасней на свете. Но там, рядом с домом, было еще что-то. То, что крепко засело в моей памяти. Я медленно повернул голову вправо. Там, за старыми кустами крыжовника, и прекрасной фиолетовой невиллонией с ярко-красными цветами я увидел то, что удивило меня и тогда, в прошлом. Теперь эта беседка с колоннами, густо заросшими плющом, с крышей под старой краской и полукруглой скамейкой, потерявшей свой романтический налет, показались мне старыми, забытыми кем-то на театральном складе, декорациями…
– Так это вы?!
– Ну а кто еще, друг мой! – старик вновь улыбнулся и махнул рукой в сторону дома. – Ты растерян, мой мальчик, но стакан хорошего чая вернет твою сообразительность.

Старик был прав. Я действительно растерялся до такой степени, что у меня заломило затылок.
Мы прошли на веранду. Здесь было на удивление прохладно. Возле окна стоял круглый стол и самодельные табуретки вокруг. На комоде возле стены устроился самовар и чайные принадлежности под салфеткой. Несколько низок сушеных яблок, укрытые марлей, источали тонкий аромат под потолком.
– Когда я жду гостей, то раздуваю настоящий самовар. Тебя я буду угощать из этого. – Хозяин подключил самовар к розетке.
Старик, конечно, не ожидал меня. Ояр предложил мне заехать сюда, чтобы прогуляться и полюбоваться красивой природой. Но он не мог знать о том, что я когда-то уже побывал здесь, именно в этом дворе потому, что я никогда не рассказывал ему об этом. Это случай или так должно было произойти? Сейчас трудно было ответить на этот вопрос. Но этот неожиданный поворот познакомил меня с интересным человеком. Забавный старик. Я даже не побоюсь утверждать, что эта мебель на веранде тоже его рук дело.

       Сумку со сгущенкой я поставил возле комода, пока дед ловко сервировал стол к чаю – на строганую столешницу легла льняная салфетка, сверху – керамика с домашним печеньем. Старик что-то тихо напевал себе под нос, выставил два стакана в серебряных подстаканниках, – довольно редкие гости в наше время, – на цветных блюдцах.
– Ты мне так и не сказал, как тебя зовут.
– Бруно. – Я повернулся в его сторону и слегка поклонился.
– Ну что же, Бруно, хозяин усадьбы приглашает тебя к чаю.

Мне сразу понравился этот старик. Почему-то я подумал, что он живет одиноко. Но во дворе, на веранде хорошо прибрано. Значит, кто-то все-таки навещает Петра.
Следом за стаканами на столе появилась большая тарелка с пергаментным пакетом. Пакет насквозь пропитан соком и ароматным жиром содержимого. Хозяин ловко раскрыл сверток и на тарелке развернулся плотно уложенный массив копченой салаки с золотистыми брюшками. Рядом поставил небольшую деревянную дежу с маринованными миногами и утвердил кувшин с домашним пивом. Я понял, что меня ожидает, по крайней мере, неплохой обед.

       – Бога ради, не удивляйся, Бруно! Когда прожита целая жизнь на берегу моря, ненароком кто-нибудь из его обитателей заглянет на огонек. Давай пить чай!
Мне стало жаль, что Вера не смогла выбраться со мной на эту прогулку. Она просто обожает такие истории. Приятный голос, ровная речь деда располагала к вниманию.
Сначала мне показалось, что этот рассказ уже не раз был исполнен хозяином. Но это была только импровизация. Сейчас Пётр излагал для меня свою историю заново.
Я видел его глаза, следил за выражением лица и движением рук. Мне наконец удалось рассмотреть ту вещицу, что висела у деда на поясе. И меня внезапно вновь осенило предчувствие чего-то важного. В конце концов, не каждый день можно встретить настоящий старый якорь во дворе вместе с корабельной рындой. Но я не стал торопить события. Пусть ответит Ван Рейн за свой набор символов на портрете.
*******

 
Глава 2

Долгий гудок в тумане

Рассказ старика

03 января 1925 года
Начало 1925-го года не предвещало ничего хорошего. Старухи в поселке перешептывались при встрече. Старики, посасывая свои носогрейки, с важным видом раскланивались, качая головами. Море еще не замерзло, припайный лед мешал выходу лодок на открытую воду. Среди рыбаков поползли слухи, что виной всему была давно ожидаемая кончина баронессы Розалинды Нагель.
Третьего января, в субботу, неровная процессия потянулась от барского дома по замерзшей песчаной дороге в сторону старого кладбища. Во главе колонны по ледяным ухабам пара лошадей под управлением овдовевшего Фрица Нагеля с тягучим скрипом тянула сани с печальным грузом. За ними, выбирая на дороге свободный ото льда и комьев замерзшей грязи путь, неловко двигался высокий ксёндз в теплых ботинках, черной шапочке и широком теплом пальто, надетом поверх облачения. Старый плотник Зигис с тяжелым крестом на плече, пошатываясь, старался поспевать за ним; старушки, разбившиеся на пары, передвигались осторожно, боясь поскользнуться; мужики шли поодиночке по краю дороги, где снег был хрусткий, как гравий; у стариков в руках – у кого венок, а у других – крепкая трость. Накануне вечером, за ужином, бабушка говорила о какой-то последней службе. И мне было очень интересно узнать, что это за служба такая. Я сказал об этом бабушке, она посмотрела на деда и молча согласилась. Она изготовила мне из еловых веточек небольшой венок, не забыв украсить его парой сухих хризантем, взятых из запасов на холодной веранде.

Старое кладбище встретило нас распахнутыми деревянными воротами. Чуть дальше – почерневшие от времени стены каплицы и свет зажженных кем-то свечей за решеткой окна, – единственные, пожалуй, признаки жизни здесь, в застывшем от холода, засыпанном снегом, нездоровом сосновом лесу.
Пока устанавливали гроб на простых козлах, пока пристраивали по сторонам его венки, провожающие заняли полукругом места в зальце с, заляпанными воском, каменными плитами на полу. Я не выпускал из рук свой венок, как советовала бабушка. Меня вначале хотели задвинуть к стене, но потом чьи-то руки потянули, поставили в первом ряду, отобрав и положив мой венок на видное место повыше, сунули в правую руку тонкую горящую свечку. Деревянные, крашеные мелом, стены, дощатый свод потолка, бывший в былые времена небесно-голубым, круглое оконце наверху, и старое распятие с облезшей позолотой. Небольшое промерзшее помещение быстро приобрело жилой вид – к крепкому хвойному запаху, исходящего от уложенных венков, подмешивался стойкий аромат дешевого табака, поношенных полушубков и валенок; нестройное дыхание публики с примесью лука и чего-то еще покрепче дополнило странную картину прощания. Пока я осматривался, дверь в залу прикрыли, а ксендз, пристроив пальто на вешалке в углу, занял свое место. Он стал рассказывать о том, какой хорошей была усопшая, какие славные