Рыбачий

Да-а, сын… Попали мы. Влипли. И, знаешь, что нам делать?
      Я сидел на своем месте в углу, как на горячих углях. Еще одно слово и все полетит к чертям! Не возьмут! Как пить дать, откажут под любым предлогом. Потому что я еще маленький, потому что опыта никакого. Нет, ну насчет опыта, конечно… опыта маловато, но кое-что соображаю. Да и не очень маленький уже – вот уже почти до притолоки в дверях достаю… если подпрыгну. Да и куда мне после всего этого отступать? Остаться на берегу. Сухопутный моряк…

      – Да! Я так решил… и теперь просто говорю. А вы должны разрешить! – тут мне показалось, что сейчас говорю уже не я, сидя здесь с мышеловкой в руках, а это уже тот Петер, который завтра выйдет в море. Или не выйдет…
      – Да-а, дедушка… положение безвыходное. Загнали нас в угол… северо-западным ветром. Твоя школа, Гунар, тебе и решать, – тут я понял, что чаша весов немного сместилась в мою пользу, как та чаша у лавочника, когда он хочет обвесить покупателя на сахаре, пока тот копается в карманах в поисках медяка.
      – А насчет северо-западного – это сам придумал? – теперь дед смотрел серьезно. – Или пальцем в небо?
      – Знаю! Долго живу… – не знаю уж, как эта присказка вылетела. Я уже расстроился окончательно, вспомнил, что мне надо до вечера закончить с мышеловкой. Но тут дед заулыбался, словно майская роза, как любила говорить бабушка, а отец рассмеялся. От этого моего «долго живу» отец развеселился, взмахнул руками и встал со своего места.
      – Ну пойдем, Пётр!
      – Куда?! – у меня даже в горле пересохло.
      – В кладовку, сын. Надо тебя подготовить… для встречи с салакой. А то, глядишь, чайки в гнездо утащат…
*******


15 мая 1929 года
В тот год май был дружный. Весенние талы прошли незаметно, оставив после себя лишь малые напоминания в укромных местах леса по округе, а теперь днями уже пригревало так, что вернувшиеся домой птицы начинали творить свадьбы, устраивали соревнования в поисках подходящих мест для гнезд, ценного материала, необходимого для этого, а порой и драки между особенно разгоряченными оперенными парнями. Свежие ночи напоминали о простывшей за зиму земле и холодном море.
Лодка хорошо бежит по волнам, ловко разрезая их форштевнем. Брызги разлетаются, возвращаясь домой в перламутровые переливы холодной воды под лучами яркого солнца. Наша лодка бойко идет под парусом. Следом, не отставая, идет вторая лодка. Стук ее мотора, приглушенный немного расстоянием, иногда пропадает, когда набегающие волны начинают биться в борт хлестко, с оттяжкой.
– Начинает полоскать, Петер, – деду с его места кормчего видно все, – подтяни шкотину. – Старый Гунар Сомс сидит у меня за спиной, напуская на себя важность – сейчас он за капитана. Я сижу на своей банке и мне не надо повторять команду. Когда парус вновь равномерно напрягается под ветром, закрепляю конец за утку.
Деревянная лодка идет ровно, слегка покачиваясь, и, если закрыть на минуту глаза, кажется, что я лечу низко над волнами. Сегодня я пятый на борту. Хромой Енька с Вилисом устроились впереди и курят, укрывая трубки по-морскому в ладонях. Отец идет с нами. Наверняка он решил проверить меня. И пускай. «Пальцем в небо…» Надо же такое придумать. Я всегда думал, что дед разбирается в погоде. А всего-то надо просто присмотреться и немного подумать. Странно… это же его любимая фраза. А что? Три дня задувал восточный, потом стал поворачивать и обернулся, нагнав легкие перья на небе; в день – тепло, к ночи – свежо, утром хорошо слышно; а Дуксик – это наша собака, пес неутомимо вредный и злой по отношению к чужакам, – днем ложиться на отдых прямо на песок, как попало. Это факт. Меня только беспокоила одна моя фраза насчет рыбы. А вдруг я ошибся? Дед снова станет подшучивать. А Енька шутить не станет. По-моему, он неплохой мужик, хоть и хромой – это он давно еще повредил ногу, когда первый бросился спасать лодки от внезапно налетевшего штормового ветра. Он просто напомнит о моей рыбе в самое неподходящее время. Но рыба будет. И много… Я не мог ошибиться в наблюдениях. И места хватит в лодке. Рыбу примут в другую лодку. Там оборудован специальный отсек, чтобы рыба не помялась. И лодки у нас хорошие – сами строили, сами ходим. Большие, широкие, устойчивые, легкие на ходу. У нас вот парус, а когда ветра не хватает, то и весла имеются. Две пары! И руки рыбаков, привычные к тяжелому труду. Интересно, куда поставят ту снасть, которую погрузили перед отходом? Мережу, как рассказывал дед, обычно ставят на небольшой глубине, на якорь. А сейчас мы идем на дальнюю банку – там самое уловистое место сейчас.

Все прошло, как иногда говорил отец, по расписанию. Дед махнул рукой по направлению немного правее нашего курса. Там на волнах покачивались, окрашенные красным, буйки. Мне с отцом пришлось взять рифы у паруса, сбавить ход. Подошла вторая лодка, и на малой скорости мы стали подходить к сети, совершая правильный маневр. Все надо было сделать так, чтобы в определенный момент собранная в кошель сеть оказалась между двумя судами. Борта надежно связаны между собой веслами, и рыбаки стали поднимать снасть. Заметив только ему известные первые признаки большой рыбы, долговязый Вилис загудел громким басом, передавая странные советы мужикам. «Легче! Легче замай! Не придави рыбу, ети ее! Ровней вирай, Енька! Не спи на борту…» Ему что-то неразборчиво ответили с другой стороны. Сейчас не время разговаривать. Я смотрел на лица рыбаков, на напряженные руки, на радость в глазах людей. Дед сидел на корме и жестами руководил подъемом. Словно помогая ему, неизвестно откуда налетели чайки, стали кружить низко над волнами и громко, истерично кричали, высматривая себе дармовое угощение.

На берегу всегда ждали рыбаков. Вернулись – удача, пришли с рыбой – значит, будет жить поселок, появится лишний кусок хлеба, можно будет расплатиться с кредиторами, купить новую сеть. С морем у рыбаков всегда сложные отношения. Море учит. Оно проверяет. Море следит. И ждет. Постоянно ждет. Ждет, когда рыбак ошибется, когда переоценит свою силу, бросив вызов морской стихии. Не простит человеку. Укажет его место. Или вновь научит. И отдаст его. Или заберет себе, вернет мокрую сеть, как бывало уже не раз…

На берегу нас встречали все сельчане. Лодки подошли ближе к берегу. Привычная к труду лошадь затащила в неглубокую воду повозку с пустыми ящиками поближе к лодке, и рыбаки стали разгружать рыбу. Бабы стояли с корзинами в руках, ожидая свою очередь, мужики в сапогах помогали перегружать улов, укладывали заполненные ящики на повозку, детвора затеяла шумную игру, бегая по берегу. Рыбы было много. Пришлось подогнать еще одну повозку. Я смотрел на эту загруженную рыбой телегу, на равнодушную лошадь с опущенной головой, а в глазах стояла яркая картина бьющегося за свою жизнь живого серебра в цепкой сети, поднявшей его из холодной глубины моря. О чем я тогда думал? Был ли это новый урок, или только лишь вывод из опытов многочисленных поколений людей, проживших свой век на этом берегу? «Ну что же ты, Петер? Почему не помогаешь? Ты смотри сколько рыбы!» – кто-то похлопал меня по плечу, прервав не очень веселые размышления. И я повернулся и встал рядом с дедом, помогая загружать повозку.

Кем был для меня дед… В первую очередь, конечно, учителем. Учил читать по единственной книге в доме на русском языке. Книга чрезвычайно старая, потерявшая за долгую свою жизнь не только цвет лица, но и несколько начальных страниц – на самодельном титульном листе из плотной бумаги чья-то рука довольно ровно вывела тушью название книги и подрисовала снизу красивые завитушки. Фернандо Колумб "Жизнь адмирала Дона Христофора Колумба" 1816 С-Петербург. А чуть ниже добавила, вероятно для убедительности, – Fernando Columbus "The Life of Admiral Don Christopher Columbus" 1816. Читать я пока совсем не умел. Строчки в книге рассматривал с интересом, но меня больше занимали картинки, поэтому читал ее исключительно сам Теодор Сомс, а я рассматривал рисунки, исполненные рукой неизвестного мастера. Карты походов с маршрутами, остановками, сказочными названиями островов и городов и главное, там были изображения старинных инструментов морской навигации. Вот с тех инструментов и началась моя наука Навигация, несмотря на довольно сбивчивое чтение Теодора и его попытки перевода по памяти отрывков текста и подписей под рисунками. Я удивлялся крепкой памяти старика. У меня сложилось стойкое ощущение, что старый Сомс уже не раз успел прочитать книгу о великом мореплавателе. Я слушал деда, видел выражение его лица, освещенного ярким светом зимнего солнца, падающего из окна, я видел его глаза за стеклами его старомодных очков, а в сознании уже возникали картины. Я уже был там! У меня не было даже тени сомнения, что Сомс что-то пытается добавить от себя – такой реальный, давно прошедший мир вырастал у меня перед глазами. И на Теодора можно было положиться, ему можно верить до конца, потому что он был моим другом.

– Дед, а кто написал эту книгу? – свой вопрос я задал во время небольшой паузы, когда Сомс поправлял очки, норовившие сползти с переносицы. – Я так думаю, что это написал человек хорошо знающий адмирала. – Дед посмотрел на меня поверх очков, но бабушка, работавшая возле печи, ответила за него.
– Да Фернандо… Фернандо все и написал. Даром что прижитой, но про отца все знал точно, – сказала бабушка и ловким движением деревянного садника усадила на под печи очередной хлеб.
– А что значит «прижитой»?
– Незаконный. От связи с другой женщиной. Вне брака, – бабушка все еще что-то высматривала в жарком чреве печи, повернувшись ко мне спиной, потом решительно закрыла печь тяжелой железной заслонкой. – Любил он ее. И она любила. Вот и вся песня, – бабушка смотрела на меня строго, вытирая руки чистой тряпицей.
– А почему они тогда не поженились? – Похоже, вопросы мои возникали от недосказанности Станиславы. Дед внимательно наблюдал за нашим диалогом, переводя взгляд то на меня, то на бабушку.
– Так нельзя было! Само ясно, брак, и все тут…
– Как это? А развестись?
– А развод церковь не позволяет.
– А любовь? Они же любили друг друга.
– Любили. Еще как… И жена законная все знала. Как же ее звали-то… Филипа! Точно. Говорят, красавица была. А вот жила с Христофором, хоть и на разных половинах дома, и все тут. Потому что сын ее, Диего, при ней еще был. Но сама была уже обеспечена. Дело свое имела.
– Бабуль, а откуда ты все это знаешь? – тут бабушка взглянула на деда, дед – на нее, он кашлянул и улыбнулся.
– Ты думаешь, что Сомс только тебе рассказывает? Ты спроси, спроси его, а мне в пуню сходить надо. – Женщина одела телогрейку и вышла в сени.

Сомс снял очки, сложил ладони на книгу, и стал смотреть в окно. Набежавшая снежная туча быстро поменяла весь мир за стеклом. Сейчас я не торопил деда. Я успею. А он должен найти правильный ответ.
– Ее звали Беатрис. Так бывает, Петер, когда приходит последнее чувство. Когда уже нечего ожидать, но набежит… и состоится… Она была на десять лет моложе Филипы. И разлучницей никто ее не называл. Во всяком случае, открыто. Христофор, конечно, мог отправиться в Рим, выпросить развод у Папы. Но целовать папские туфли в планы Колумба не входило. Да и в проигрыше