Рыбачий

дела совершила она на долгом пути. Потом он перешел на странный, неизвестный мне язык, стал читать, все время заглядывая в небольшую черную книжку с тисненым золотым крестом, которую держал в руках. Когда он возвышал голос, все начинали креститься и повторять странные слова, и меня кто-то подталкивал в спину твердым пальцем. Но тогда меня почему-то занимал один вопрос – а как же тот случай, когда я забрался через дыру в заборе на барский двор, чтобы посмотреть на маленькую девочку, которая каталась на новом велосипеде по зеленой траве, а Розалинда, сидящая в кресле на террасе, натравила на меня свою черную собаку с большими брыльями и недобрым взглядом. Но я успешно убежал через ту же дыру, и не достался собаке, потому что был умнее. Воспоминания нагрузили не только мое сознание, но и шестилетний организм. Не знаю, в чем была причина – в памяти или в организме, – но он внезапно громко выпустил злого духа как раз на важном пассаже ксендза. Тут же чья-то рука за спиной влепила мне подзатыльник. Ксендз сделал вид, что ничего не произошло, а соседние старушки поджали губы. Слезы тонкой свечи к тому времени изрядно уже заклеили мои, державшие ее, продрогшие пальцы.

Последняя остановка баронессы Розалинды Нагель семидесяти лет от роду определена была неподалеку от каплицы. Все, как положено в подобном случае. Только земляной отвал по краям был украшен еловыми лапами. Две прочные доски вдоль и две – поперек. И две рабочие лопаты штыком вниз. Землекопы в сторонке, трех шагах, пытались согреться, время от времени прикладываясь к темной бутылке из кармана.

Ксендз, похоже, изрядно продрог в каплице, а потом на ветру у могилы. Скорбящие окружили это место словно черные вороны на белом снегу. Конец службы был проведен по канону. Могильщики забросали яму кусками стылой земли и песка, придали нужную форму могильному бугру, укрыв его еловой зеленью. Уложили венки, зажгли свечи вокруг. Ксендзу оставалось только произнести последнее напутствие усопшей, а Зигис установил тяжелый крест на нужном месте. В тот момент, когда он сделал полшага в сторону и хотел осенить себя крестным знамением, крест накренился в сторону и упал бы на землю, если бы плотник не подхватил его. Несколько старушек вскрикнули что-то негромко и перекрестились. Мужики только покачали головами, разведя руками. Зигис второй раз установил крест, воткнув его поглубже и притоптав ногами землю вокруг его основания. Все еще придерживая зачем-то крест рукой, а потом, махнув на него рукой, старик отошел на пару шагов. Деревянный крест, словно имея свое мнение на положение вещей, вновь отклонился в сторону, да так и остался, склоненный почти до земли. Но вокруг уже никого не было. Самые первые – могильщики – убежали, побросав лопаты, еще при первом падении. Но сейчас, сорванная таким нелепым образом, служба закончилась позорным бегством объятых необъяснимым ужасом старушек; обгоняя их, к выходу бежали мужики, а за ними, растерявшийся и напуганный, широкими шагами перемещался по снегу служитель культа, стараясь вдогонку докричаться словами поддержки до порядком расстроенных сельчан.

      Мне была не совсем понятна причина всего этого. Что могло так напугать взрослых людей? Я осмотрелся вокруг: снег лежал на сосновых ветках, синица, которую я сразу не заметил, пискнула что-то неразборчиво, принялась искать пропитание; на соседнем участке заметил мышиную стежку на снегу, а из-за камня памятника меня внимательно изучали чьи-то бусинки-глаза. Только старый Нагель, до того все еще стоявший склонив голову у подножия, стал медленно опускаться на колени перед свежей могилой. Откуда-то донесся крик ворона, глаза за камнем на мгновение пропали, потом показалась серая шубка старой мыши. Ей захотелось обследовать кучу свежевырытой земли – голод подстегнул бедное животное к поискам, – короткими перебежками мышь добралась-таки до цели и скрылась из виду под венками. Причины оставаться здесь на холоде, я больше не видел. Тихо подойдя к старику Фрицу, я подергал его за рукав: «Надо идти. Холодно». Нагель не шелохнулся. Тогда я похлопал его по плечу: «Надо идти домой».

      Старик медленно повернул голову. В глазах его не было слез, но было что-то такое, что я не мог еще понять. По спине у меня пробежали мурашки. Как мог, я попытался поддержать старика и вновь похлопал по его плечу рукой. Тут дятел стал простукивать над головой старую сосну рядом с нами.
      – Ты прав, малыш, – словно очнувшись, старик стал приподниматься, выпрямился, и, махнув рукой в сторону могильного холмика, едва слышно произнес, – она уже дома. А мы пойдем к себе.

      Что-то странное случилось со мной. Что-то важное, что тогда, в тот памятный день, произошло, но до конца так еще и не оформилось, а осталось у меня словно зарубка на сосне, что надо было запомнить, что сочилось смолой, не позволяя забыть.

Мы вышли из леса. С моря заметно тянул сиверко. Перед нами простирался короткий путь – впереди у дороги стояла старая сосна, раскинув ветки, словно указывая направление. Левой рукой я держал за руку старика, а в правой, вцепившись в поводья, я чувствовал лошадиное дыхание и шаг по скрипучему снегу.
Бывает такой короткий миг, когда сумерки короткого зимнего дня где-то задерживаются, но солнце еще в силах разорвать пелену облаков, высвечивая все, что осталось внизу. Потом бабушка рассказала мне, что, когда люди в чувствах вернулись с погоста и, осмотревшись возле барского дома, обнаружили мою пропажу, заволновались.

       Плотник тут же вызвался вернуться. Кто-то из рыбаков присоединились к нему, и двинулись по дороге к лесу. Старухи, едва переведя дыхание, неверным шагом потянулись следом. Потом уж, как рассказывают, когда треволнение улеглось, по поселку поползли разговоры о каком-то чуде. Будто бы первым его увидел плотник. По его словам, как только он дошел до большого камня, того, что лежит у дороги слева, наполовину погрузившийся в землю, заснеженное поле осветилось вдруг странным светом, снег засиял яркими искрами, лед на дороге загорелся огнем, и по этой горящей дороге, как утверждал Зигис, шли два ангела: малый ангел, тот что светился ярче, вел за руку второго, большого, уставшего, а еще в руках малого были два херувима, запряженные в повозку. Стоило ли верить или не верить Зигису – этот вопрос возник сразу же как-то сам по себе. Но у плотника в этом деле были еще два свидетеля – два рыбака, которые шли следом за ним, – и все видели собственными глазами. Но, как утверждала уже вся троица, они были поражены еще одним видением, когда сияние вдруг пропало, дохнуло холодом, и из этого холодного облака вышли сам Петер, хромой Нагель и запряженные лошадки с санями…

       …люди селились на этом берегу уже издавна. И, видимо, здесь был свой прок. Место удобное, красивое – море, речка, лес. Живи – не тужи. Тем и жили – тут тебе и рыба морская и речная, тут и заяц или зверь в лесу для прокорма, тут и грибы-ягоды, и опять же лыко драть для лаптей себе иль на продажу, или дерево свалить для постройки. Ну, а кому уже совсем все надоело до чертиков – пожалуйте разводить пчел. Как рассказывал мне дед, еще прадеды его здесь прожили и, совершив все положенное, наказали продолжать род. Но за бабушкой деду моему пришлось отправиться в Режицу. А там только река да озеро, да поля широкие и, по его словам, – медовый воздух летом и зимняя, понимаешь ли, пресная стужа…

… – а старый Нагель не очень-то уважал усопшую, – бабушка повернулась в угол, перекрестилась на образок, – коль не по чину похороны устроил. Мог бы и в столицу отвезти, на Старое кладбище пристроить. А теперь, не удивлюсь, если оговаривать начнут злые языки – поскряжничал старый Фриц, родню обидел. – Дед, все время лежавший тихо на своей лежанке, откинул тулуп и опустил ноги, ловко попав в обрезанные валенки. – Ну что, Гунар? Помогла тебе моя припарка?
– Вот за что я люблю тебя, Стася, так за светлую голову и зелье твое. А как Роман вернется из Солнечного, наладим баньку, и тотчас встану на ноги, – почесав грудь под рубахой, дед тихо проворчал еще что-то под нос, поискал глазами вокруг, и, словно вспомнив что-то, продолжил, – но про Нагеля, слышь, Стася, ничего не скажу, а вот папаша Розалинды не за просто так отдал старую деву за Фрица. Земля у него дорогая, дом неплохой, дело налажено было. Но времена меняются. В столице, говорят, непросто, – взглянув на меня, улыбнулся своей странной улыбкой, – и долго еще здесь не забудут нынешний день и явление нашего Петра народу.
Мне почему-то запомнилась эта последняя дедова фраза. Но вот смысл ее открылся не сразу. Зная, что дед был небольшой любитель разбрасываться словами, но всегда говорил так, словно давал мне очередное задание, я решил разобраться с этим, но потом на меня навалилось много более интересных вещей, все как-то сдвинулось, отошло в тень…

…укрытые в невысоких дюнах рыбацкие дома, успели уже изрядно обрасти нехитрым хозяйством: сараями для хранения сетей, материалов, разных ловушек, инструментов, когда на берегу появился новый, построенный из крепкого дерева, камней, гранитных валунов и плит песчаника, удобный пирс. Удобно для погрузки и разгрузке больших рыбацких лодок. Старожилы рассказывали, что первый горожанин, из прибалтийских немцев, Альберт Нагель с белобрысым подростком в кожаных шортах, приехавший из столицы летом на двуколке, сильно удивил наших баб, занятых в тот день починкой сетей, когда узнали от приезжего о его планах поселиться здесь, в этом самом красивом месте на свете. Как правило, дачники из соседнего Солнечного не жаловали посещениями наш поселок по причине постоянной суеты, из-за неприятного запаха, исходящего от оставленных на вешалах, сетей и небольшой смолокурни на краю поселка. Вскоре рядом с поселком, ближе к реке, появился новый добротный двухэтажный дом с башенкой над флигелем, каменной лестницей и террасой возле парадного. За домом – капитальная постройка из дикого камня с местом для коляски, конюшня с сеновалом под крышей и невиданный до того времени гараж. Предусмотрительный хозяин велел замостить камнем дорогу от ворот до большака. Но первый же гость Альберта Нагеля, решивший заехать к нему со своим семейством из Нейбада, как в то время назывался поселок на немецкий лад, а сейчас просто Саулкрасты, или коротко – Солнечного, – на автомобиле по берегу, безнадежно застрял в песке, не доехав полверсты до фольварка. Небольшого роста лысоватый человечек в светлом костюме и шляпе добрался до поселка в поисках помощи. Вскоре автомобиль был вызволен из песчаного плена. Лошадиную пару запрягли постромками к блестящему автомобилю, лопатами откопали колеса, подсунув под них ветки, камни, куски досок, лошади напряглись, издавая странные звуки, а человеческие руки вытолкали до полосы плотного сырого песка. Человечек в шляпе на радостях щедро расплатился ассигнацией, усадил жену в автомобиль и продолжил путь до нагелевского дома. А вот детям, двоим девчонкам лет по десяти в красивых платьицах, пришлось добираться пешком под присмотром молодой няньки с белым зонтом. Рассказывали, девчонки, разувшись и сняв белые носочки, с радостью бегали по песку с нашими мальчишками, все