Рыбачий

тогда оказались бы все. Сил у этого человека еще хватало, да и в средствах он не нуждался. Каждый оставался при своем, и никому не обязанным. И все тут, гм… как бабушка говорит… Итак, Петер, на чем мы остановились? Ага… На квадранте…

Еще с вечера развиднелось. Чичер; зябко. В сумерках зажглись первые звезды. В ночь они засветились чисто, задумчиво перемигиваясь между собой, предвещая хорошую дневную погоду. Засветло, еще в робких сумерках, короткий обоз рыбаков двинулся на лед в залив. Сани с тягучим скрипом уходят все дальше от берега, пока не пропадают в предрассветной зыбкой мгле. Зимний день короток. Надо успеть дойти до места, чтобы уже с рассветом опустить невод в пробитые проруби. Сейчас хорошее время для крупной салаки и трески. Едва забрезжил свет, как из поселка по большаку отправился еще один короткий обоз – пара саней увозила в соседнее Солнечное поселковых детишек в школу. На санях нам немного тесновато – глуховатый Лаймон уложил на задок три мешка с рыбой из прошлого вылова.

       Подмороженная треска отзывается странными звуками на каждый толчок при езде по кочковатой наледи. Дорога недолгая, пять верст, но мороз пощипывает за нос, придерживает дыхание и норовит забраться за неплотно опоясанный полушубок, в рукава, за воротник. Старику Лаймону, похоже, опять вспомнилась его родная сторона, и он негромко затянул свою странную песню о далекой красивой Синей речке с зелеными берегами. Мы знали уже все слова этой песни, но каждый раз она звучала как-то особенно; голос менял интонацию, казалось, что появляются звуки струнного инструмента, и перед глазами уже не белый замороженный мир, но долгие листья травы в воде под перевернутым небом. Холод куда-то отступал, я начинал едва слышно вторить ездовому, стараясь не прерывать песню. Незаметно пролетело время, за плавным поворотом показались, засыпанные снегом до маленьких окон, первые домишки с нехитрым подворьем. Над крышами тянулись столбики дыма, несколько собак выбежали навстречу и стали облаивать сани, ездовых в больших дохах, лошадей с покрытыми инеем мордами, просто изнывая от скуки, не зло. Лаймон прервал песню, сказал что-то негромко, поднял было кнутовище, но передумал, плюнул на дорогу. В маленькой школе всего два класса – младший и старший. Олафа определили в старший. На следующий год я его догоню.

С левой стороны моего дома, молодой алый куст шелюги укрывал дверь в пристройку. Мне так часто приходилось бывать за этой дверью, но никогда ранее я не обращал внимание на полки. Меня все больше интересовали деревянный верстак и стол с большими тисками и затейливыми инструментами. На самой верхней полке, укрепленной над старым верстаком, лежали старинные инструменты навигации работы старого Сомса…

С каким изобретательным терпением Гунар пытался донести до моего сознания свой опыт, крупицы того, что когда-то получил от своего отца, от своего деда. И я постепенно впитывал все через слова, через короткие опыты, что придумывал на ходу Сомс, тут же показывая на самодельной морской рейке, астролябии, квадранте. Когда становилось теплее, мы выходили, как говорил дед, «в поле» и кружили вокруг поселка с компасом и самодельной картой в руках, стараясь найти то одинокое дерево, то забытый, почерневший от времени, стожок, то старую лодку с проломленным днищем на берегу. Уставшие, останавливались на отдых в лесу, разводили костерок и под треск огня жевали прихваченные из дома куски отварного мяса или сухари. Гунар начинал рассказывать свою очередную историю, по ходу дела задавал вопросы и ожидал пока я не найду правильный ответ. Уставшие возвращались домой, где нас встречала бабушка. «Вот взяли привычку из дому убегать ни свет, ни заря… Не емши. Ладно, малый, а ты, старый, чего бегаешь, как оглашенный, по кочкам… Чертей гоняете…» Она еще долго тихо выговаривала нам из-за неплотно притворенной двери в сенцы, но я-то хорошо знал, что делает это только для порядка, а сама сейчас критически осматривает мою обувь. Свою верхнюю одежду я повесил на крючок в своем углу, укрылся одеялом на койке и пытаюсь сделать вывод из дневных событий. Сомс тоже еще не спал, тихо покашливал и ворочался на кровати. Потом тихо скрипнула входная дверь. Отец вернулся из лесопилки. Там какой-то ремонт, и его вызвали как единственного механика в поселке. Отец стал тихо разговаривать с бабушкой, Стася что-то отвечала ему, голоса тихо отдалились, и я заснул.

Под утро меня разбудил тихий голос. Не раскрывая глаз, я стал прислушиваться. Разобрать странную речь бабушки в уходящей ночи было трудно. К знакомым словам щедро подмешивались звуки неизвестного мне языка. Слегка приподняв голову, стал осматриваться. Темноту в доме едва разбавлял свет керосиновой лампы возле входной двери. В другом углу напротив едва теплился огонек лампадки под старой иконой. Свет едва отражался от потемневшего оклада, от светлых красочных пятен. Раньше, когда я оставался дома один, мне удавалось рассматривать икону подробно. Старая деревянная доска по размеру меньше, чем бабушкина лопата у печи. На доске – изображение, потемневшее от времени и пыли. Строгое лицо человека с бородой и большими глазами. Все остальное вокруг было неузнаваемым, осталось пятнами чего-то важного, но потерянного временем. И зачем художнику надо было писать там что-либо неважное? Самое важное там было, конечно, иначе терялся сам смысл этого изображения. Сначала я подумал, что это два пальца правой руки, поднятой кверху. Но понять этот жест, как основу, мне как-то не удавалось. Потом я стал изучать лицо старца. Все как у всех. Все на месте. Но чем внимательнее я всматривался в строгости линий, в потемневшие краски, тем чаще во мне возникало странное ощущение тревоги. Недомолвки. Один раз я долго изучал глаза старца. Мало того, что они не отпускали меня, пока я стоял напротив. Они следили. Или мне это просто показалось. Потом, когда уже занимался своими делами, я ощущал, что старец наблюдает за мной. Я пытался как-то объяснить все это, объединить образ на потемневшей доске. Но мне все не удавалось.

      Однажды, когда мы вдвоем занимались ремонтом лодки, я рассказал об это деду. Сомс положил долото в ящик и жестом пригласил меня присесть рядом на теплые доски старой лодки.
      – Похоже, Петер, у тебя появились вопросы, – и внимательно выслушав меня, дед замолчал на короткое время, выстраивая ответ. – Вера, говоришь… Так вот слушай.
      В то время многие вещи были мне непонятны, но общий смысл повествования Сомса я уловил. И теперь попробую пересказать. На заре своей истории людей было очень мало. Из-за этой своей малости они жили в страхе, в ожидании опасности. В грозу молния с оглушительным треском ударит в дерево – оно сгорит, погибнут и те, кто укрылся под ним; на охоте встретят медведя – он заломает самого сильного охотника; пойдут в лес за хворостом – ядовитая змея укусит невнимательного; пойдут вброд через речку – обязательно кто-то утонет; найдут пещеру, а она занята хищником – тут без ранений не обойтись. Жизнь дикарей для людей стала в тягость.

      Конечно, они чему-то учились, что-то узнавали, многое уже умели. Когда-то вошел в моду обычай перед охотой проводить ритуал – в родовой пещере или на свежем воздухе старики устраивали обучение молодых охотников. Если охота неудачная – люди голодные, а духи недовольны. Охотники сами виноваты, что не вспомнили хозяина леса. После удачной охоты духов всегда старались щедро благодарить. До сих пор еще этот обычай живет. У каждой стихии и у каждого народа были свои духи. И добрые, и не очень. С добрыми было проще договориться. Но вот злые, а их было намного больше, требовали откуп. И никогда не прощали обмана. Вот в те времена и появились тотемы. И возле стоянки племени, и в местах охоты, и в других гиблых углах дикого мира. Племя меняет место жительства, идет без дороги, найдет подходящее место для остановки, и, если зверь есть, или рыба там разная в реке, тогда можно остановиться, подкрепиться, и обязательно оставить знак на дереве – стояли хорошо, а снизу нарисуют или прикрепят короткие веточки по количеству встреченных восходов солнца. И только одному богу известно, сколько таких стоянок оставлено, сколько пропало в лесах, сколько потонуло в водах. А мир становился все больше, интересное попадалось, но не просто так. Все чаще приходилось наталкиваться на уже занятые удобные стоянки. Племена разные, люди чужие, обычаи недалеко ушедшие от природы. И тут одними тотемами уже нельзя было обойтись. Тут не только дух природы или ярый хищник, тут уже дух взрослеющего человека должен был искать и договариваться. Вот, пожалуй, тогда, в то время появились шаманы. Шаман – это тебе не тотем немой и глухой. Шаман расскажет, он предостережет, но он и покарает за непослушание. После вождя шаман стал вторым человеком в племени. Жил отдельно, тайно, чтобы не терять свою силу, но лечил по своим рецептам страждущих, был советчиком вождя по вызову, и умирал в одиночестве, страшно. Но прошло еще много времени, одно поколение сменялось другим, молодым. И люди разошлись по всем сторонам света – научились ходить в море, охотить там зверя. Их не пугали горы, и они находили короткие тропы, продвигались все дальше. У людей менялась жизнь, ее привычный уклад. Вместе с ней появлялись новые знания. Эти знания стали большим испытанием. В сущности, люди по-своему недалеко ушли от прежней, дикой своей жизни. Многие народы забыли себя в варварстве. Другие, те что пошли другой дорогой, однажды были поражены странным открытием – место того забытого, давно заброшенного идола, стало занимать такое понятие, как совестливость, кумирня не без сопротивления сменилась святыней. Рождалась и принимала свои формы вера. Вера проникала в сознание и оформляла надежду. Чуждая служба уходила в прошлое, оставляя взамен темные лики на старых досках в особом углу жилища. Чтобы никто не забыл о своем месте, чтобы обращались и принимали надежду, святое место освещалось огнем.

       Гунар Сомс сидел рядом со мной и смотрел на море. Вдалеке показались лодки – рыбаки возвращались. Значит, работа продолжится. После всего того, что я услышал, у меня появились новые вопросы. Я почему-то раздумывал. Может быть, сомневался, что дед ответит прямо. Или промолчит, как не раз уже бывало, когда я, по его мнению, не был еще готов принять знание. И все же я решился.
       – Сомс, а веру можно забыть? – я первый раз обратился к нему по фамилии. Он не удивился, и ответил, не теряя лодки из поля зрения.
       – Можно.
       – А надежду? – спросил я через короткое время. Для меня это было важно. И мне показалось, что мой вопрос заставил деда вздрогнуть. Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. А я смотрел в его глаза и ждал ответ.
       – Можно, Петер. Только человек, потерявший надежду, становится лодкой без весел в открытом море. И любой ветер станет с ним играть, пока не наиграется. А потом, может быть, отдаст. Но это будет уже другой человек. Потерянная надежда любит шутить не хуже нашего Юргена.

       Меня удивило то, как у Сомса получилось удачно соединить такое важное понятие с лучшим лодочным мастером в поселке, стариком Юргеном, часто выдававшим такие