Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

и, попросив таксиста подождать несколько минут, метнулась назад, схватила кофточку и спустилась вниз.
- На, мама, только не обижайся, носи на здоровье, дарю!

Маман начала снова переупаковывать свои сумки, чтобы втиснуть туда новое приобретение. При тряске на дороге это плохо получалось, Катьку стало тошнить, наша бабушка пожертвовала своей ценной газетой, в её движениях чувствовалась повышенная нервозность.
- Возьми мою тёплую кофту, а то твоя в сумку не помещается! – маман сунула между мной и водителем толстенный кардиган рыжего цвета.
-Мама, во-первых, я посажу вас на поезд и сразу поеду в редакцию, руки у меня, как видишь, заняты, - я глазами указала на ватман и пачку бумаги, - во-вторых, тёплая кофта за городом пригодится гораздо больше, чем тонкая, там вечерами прохладно, - в-третьих я договорить не успела, в лицо мне полетела кофточка с этикеткой.

Водитель был в шоке. Мы уже подъехали к вокзалу, и маман выгребалась из машины, вытаскивая наружу внучек, как неодушевлённые кули, подталкивая их сумками сзади.
- Это Ваша свекровь? – спросил водитель, принимая оплату.
- Нет, это моя родная мать.
- Повезло…

Маман ни разу не позвонила мне, я успокаивала себя тем, что, если бы что-то пошло не так, она бы оборвала телефон. Так уже бывало неоднократно. Однажды она несколько раз в течение рабочего дня позвонила, мол, ты обязана встретить меня с югов, - она там отдыхала с военкомом, якобы они разругалась в пух и прах, и теперь некому нести её тяжёлый чемодан. Начальник сделал мне замечание, он не любил разговоров на личные темы по служебному телефону. Каждый раз надо было пройти через весь зал и говорить, зажимая трубку рукой, разговор, кстати, прослушивался секретными службами. Я в то время была ещё не замужем, и Александр Иванович подозревал, что мне могут звонить мужчины, а там, хрен знает, вдруг они иностранцы. Разве объяснишь ему, что меня пытать будут, я никому ничего не скажу не потому, что не хочу, а потому, что ничего не знаю.

И вот я, как дура, поехала встречать свою мамашу. У меня жутко болел живот, - с этими делами я обычно брала день за свой счёт, чтобы отлежаться, - но тут предстояло совершить подвиг во имя дочерних чувств. Из вагона, смеясь, вышли маман с полковником, - а я ещё раньше заметила его водителя, разгуливающего по перрону, - мы загрузились в чёрную «Волгу», причём, меня влюблённые посадили спереди, чтобы продолжать обниматься и хихикать на заднем сиденье, по дороге свернули в лес, накрыли на капоте машины прощальный банкет с бутербродами и бутылкой водки, а мы с водилой бродили вокруг, стараясь не глядеть друг на друга. У нас была взаимная неприязнь.

- А ты чего приехала? – в ответ на мою просьбу двинуться в сторону дома, спросила маман, - милые бранятся, только тешатся, могла и сама додуматься, если бы такой отсталой не была!

На фото, которые маман привезла из Волочка, дети не выглядели весёлыми, обе девочки стояли насупившись, видимо, кашу в них пихали спереди и сзади, маман пожаловалась, что в доме отдыха было скучно, так как собрались там одни пенсионеры, а это, знаете ли, не её формат.
- Там всё было старое, даже бельё, правда, кормили на убой. Девки твои всё время капризничали и просились к маме, а что я могла поделать, не скакать же перед ними на цирлах!
Однако мне было не до жалоб бедной матери, отягощённой заботами в кои-то веки, собственно, она и со мной-то никогда не сидела, - я занималась тем, что прокладывала дорогу в светлое будущее своих детей, и сбить меня с курса не могли ни упрёки, ни гром небесный, ни пропасть под ногами, если только смерть с косой. Но на неё никто не рассчитывает, когда бежит, закусив удила.

Растопырившись между детьми и работой, я как-то выкраивала время на свою журналистскую деятельность, которая меня совершенно не обременяла, даже напротив, это была интеллектуальная отдушина, пока мозги окончательно не заплесневели в котельной. Именно в редколлегии МЖК я познакомилась с отличными ребятами, мы вместе верстали очередной выпуск газеты, рассчитанный на борцунов за квадратные метры. Что меня больше всего умиляло, так это формулировка, что жильё получат «лучшие из лучших». По какому критерию это должно быть определено, инструкций не было, а потому каждый выделывался, как мог.

Однажды, сидя на очередной сходке в ГЛАВ АПУ на Маяковке, я угорала от хохота, глядя, как на сцене у микрофона очередной величественный кандидат в заселенцы предлагал свой утопический проект в виде аквапарка, космодрома или лодочной станции, ведь под горкой на Демьяна Бедного протекал канал им. Москвы.
-Вы постройте сначала, если запала хватит, - думалось мне, - если ничего не случится за тот период, пока мы корячимся и придуриваемся друг перед другом. К тому времени мало кто из Оргкомитетской братии здоровался со мной, так как я, в отличие от моей редакторши, Наталии Токаревой, писавшей хвалебные передовицы, наступала на больные мозоли руководства, высмеивая их прожекты в своих фельетонах. Были они кипучими лентяями, создававшими видимость бурной деятельности. Работали на стройке, в основном, профессиональные рабочие и железные краны с экскаваторами.

Говорят, с кем поведёшься, - недаром перед моими глазами прошла целая плеяда великолепных советских юмористов: Дмитрий Иванов и Владимир Трифонов из Литературки, пародист Александр Иванов, наконец, Леонид Краснер из МК. С одними я была когда-то запросто знакома, а Лёня, так тот вообще находился рядом, мы с ним были буквально влюблены в чувство юмора друг друга, что весьма напрягало Токареву, она-то писала панегирики и нешуточно надеялась на получение квартиры, а мы всех высмеивали и портили социалистическую вменяемость жанра. У Наталии, как у меня, было двое детей и муж на десять лет её моложе, жили они в квартире свёкра, такой же хрущёвке, как у нас. Она читала мне лекции о том, что надо быть более терпимой к недостаткам, дабы не стряхнуть градусник соревнования не в свою пользу. Но Остапа несло. На том совещании, куда я принесла пиво с воблой, мы с Токаревой сидели на галёрке, но моё постукивание сухой рыбой по дереву не прошло незамеченным, меня строго, как на партсобрании, спросили, не желаю ли я предложить что-то полезное для совместного пользования будущим заселенцам, и я предложила:

- Как известно, все мы находимся в одной возрастной категории и со временем, состарившись, начнём вымирать. Мне кажется, что нам понадобится собственное кладбище и даже собственный общественный крематорий. Предлагаю назначить меня директором крематория заранее, чтобы потом не искать желающих. Такие назначения не терпят мирской суеты. Во-первых, я человек не алчный, во-вторых, любое дело я совершаю сознательно и с полной отдачей, а в-третьих, меня практически все знают и любят, за незначительным исключением.

Зал вначале притих, а потом разразился хохотом. На этой высокой ноте собрание закончилось, так как я опять умудрилась свести «серьёзное мероприятие» к последней странице Московского Комсомольца, где обычно располагались сатирические воплощения Краснера.

За стенами здания бушевал сильнейший дождь, у меня не было зонта и, дойдя до метро, я вымокла до нитки. Было около девяти вечера, девочки уже спали, я не полезла целовать их с мокрой физиономией, а сразу отправилась под душ и правильно сделала, так как дождь, падавший на Москву, пришёл со стороны Чернобыля, о чём никто не знал и даже слыхом не слыхивал о той трагедии, что там разыгралась. Со временем я поняла, почему умные волосы начали покидать мою дурную голову, а тогда я просто помылась и залезла к Катюшке под одеяло, прижавшись к её плюшевому тельцу…

Что строгал сверхурочно Иванов, было покрыто мраком неизвестности, и только как-то случайно просочилась информация, что это был первый советский осциллограф, - на токарно-расточном станке выпиливалась его станина. Так что, сами понимаете, где была я, а где осциллограф. Зарядил станину и сиди, покуривай…

В сентябре позвонила одна знакомая, памятуя о том, что моя мать работает в меховом ателье, и попросила проконсультировать её насчёт меховых пластин, которые завезли в их магазин. Работала  она главным бухгалтером в универмаге «Ленинград». Маман примчалась, как коршун, жаждущий крови. Она отобрала пластины для самой Наташи, для меня и для себя, как бухгалтер ни упиралась, что так много наборов отпустит не может. Но мою мать остановить было невозможно, проще было дать, чем не дать.
Буквально через несколько дней Наташа снова позвонила мне и спросила, есть ли у меня совесть:
- Твоя мать приезжала и чуть ли не со слезами выпросила у меня ещё один набор пластин.
- Наташа, я не в курсе, ты могла не продавать ей!
- Она сказала, что ты знаешь и просишь меня ей помочь, но так же не делается, про меня на работе заговорили, что я шкурками приторговываю…
Я поехала в универмаг, отвезла в подарок Наташе серьги, сделанные мастером Пименовым и попросила прощения. Было страшно неудобно. Что за характер, кто-то совершит неудобоваримое, а мне стыдно.

Через пару недель маман пригласила меня на примерку:
- Приезжай с девочками, я оплачу такси.
Мы вошли в ателье, мать обняла Катю: «Катенька моя приехала!»,  Женька стояла, как потерянная, готовая вот-вот заплакать. И тут к ней кинулась вторая закройщица со словами: «Женечка наша приехала!» - и подхватила её на руки. Так они и стояли – маман с Катюшкой и посторонняя женщина с Женечкой, а мне было больно, как обычно. Какая кожа надета природой на мою мать? Это скафандр, а не кожа, её без носителя можно в космос запускать, - в атмосфере не сгорит.

При очередном разговоре по телефону я всё же сказала, что вести себя маман совершенно не умеет, хотя бы постеснялась посторонних, раз не может сдержаться в своей нелюбви к младшей внучке. А потом, зачем она поехала к моей знакомой за шкурками, мне пришлось за неё извиняться. На том конце бросили трубку. Позже выяснилось, что шубы мне не видать, как своих ушей: мать её отшила и выгодно продала. Так она отомстила мне за то, что я посмела сделать ей замечание.

Что ж, видимо, недостойна я была шубы из «целья», да и без неё у меня забот хватало. Я сглотнула обиду и стала жить дальше. Подумаешь, я и не такое видала. Делов-то.

Следующее лето борьбы за метры выдалось не таким нервным, мы снова стали выезжать на Истру. Я мало-мальски пришла в себя. Нет, я не забыла Кузьму и Егорку, но боль стала не такой острой, она убралась глубоко в сердце, спрятавшись от меня. Иногда накатывало, но я старалась не поддаваться. Знакомых прибавилось, суеты тоже, Иванов не спрашивал меня, приглашать ли ему новых «друзей», он любил шумную жизнь, привлекая халявщиков своей щедростью, он как бы в шутку обвинял меня в скаредности, подначивая публично. Он-то был гораздо добрее и бескорыстнее меня, готовый наизнанку вывернуться перед малознакомыми людьми, его не интересовало, что будут есть назавтра его дети. Делать ему замечания было опасно, один раз я попробовала, спросив, что он положил в холодильник, таская оттуда продукты, больше мне не хотелось. Кулаки у него были пудовые. Он легко поднимал болванки по двести килограмм.

И вот, в очередной выходной на Истре, когда в нашей избушке собралось человек